Но с какой целью дисциплинированная и исполнительная Вомб наговорила мне лишнего – обо всех этих персональных досье; о нейтрализаторах релятивистских эффектов; о случайных временных аномалиях; о других не менее интересных вещах? Такая откровенность выглядит довольно странной и подозрительной для преданной служанки Определителя и настораживает. Я же не тянул её за язык. Такое впечатление, что какая-то недобрая душа нашпиговала патронажную сестру «правдоделом»! До альтруистских проповедей Вомб я о подкарауливающих меня опасностях даже не подозревал. Теперь же я чувствовал себя более уверенно: первую часть подготовки к побегу (едва ли не самую сложную!), связанную с установлением вида и типа препятствий выполнила за меня эта странная женщина. Зачем ей понадобилось просвещать меня? Или она вовсе не просвещала? Может, эти сведения относятся, по выражению Эдуарда Лаврентева, к «регулярной рутине» и не являются секретными? А может, медсестра пожалела меня и выдала малую толику секретной информации – выдала дозированно, тихонечко, между строк. Помогла, одним словом, в самом высоком смысле этого слова. Помогла? Сомнительно. Почему же тогда она умоляла меня исполнить дело, заключающееся, надо понимать, в том, чтобы примерно вести себя на Эстафете и затем беспрекословно подчиниться предопределённой, детерминированной, расчерченной заранее судьбе? Значит, не помочь она хотела, – просто, как и каждый находящийся под давлением человек, дрожала за свою большую задницу. Случись из-за меня на Эстафете какое-нибудь ЧП, матушке Вомб не поздоровится. Тогда уж ей не откупиться от наказания исполнением образцового минета своему непосредственному начальнику или даже самому Определителю. Но, может статься, она и не проговорилась, и не помогала мне, и не интриговала, а это я сам по неискоренимой сверхбдительности сотрудника Конторы (наш девиз: «Смотреть вперёд, оглядываться назад и озираться по сторонам!») придал её болтовне слишком большое значение. Да-а, тут немудрено и запутаться. Во всяком случае, женщинам я всегда доверял с трудом.
