В лишённой окон большой продолговатой комнате висел тяжёлый запах сопревших от пота, мочи и экскрементов постелей, которыми были застелены низкие, напоминающие простенькие раскладушки кровати. Они плотно, как в казарме или тюрьме, заполняли комнату, оставляя минимальные проходы и промежутки. Я стоял на крохотном свободном пятачке у самого входа, а единственный настоящий, шириной около метра, проход начинался вправо от пятачка. Взгляд зафиксировал лежащих поверх нечистых простыней обнажённых людей и скользнул вправо — туда, где проход упирался в выкрашенную унылой серой краской стену.
А у этой стены, прислонившись к нею спиной, стояла пожилая женщина с задубевшим как на суровом морозном ветру лицом, покрытом рублеными морщинами. Глаза невольно задержались на этом удивительном лице, словно вырезанном из великого Древа Вселенной искусным, но безжалостным резцом Его Величества Времени. Женщина не видела меня, хотя её полный молчаливой скорби взгляд был направлен в мою сторону. Она смотрела в пустое пространство — так смотрит вечно унижаемый, преследуемый, травимый, но сохранивший достоинство внутренний эмигрант, изгой и просто честный и порядочный человек на наглую агрессивно-послушную стаю специально лезущих ему на глаза подлецов и мерзавцев, которые пришли выразить ему своё непочтение, принеся на блюдечках с чёрными траурными каёмочками очередные порции издевательств, обид и оскорблений.
Глаза растерянно скользнули вниз по застывшей фигуре, и я обомлел: у женщины не было ног! У серой стены стоял самый настоящий человеческий обрубок, нижняя часть которого оплывала и растекалась по зеленоватому линолеуму пола как дешёвая свеча, отлитая из грязно-серого неочищенного парафина.
Слабо вскрикнув, я в смущении отвёл глаза.
Но в пропитанной тоскливой бедой странной комнате взору не на чем было отдохнуть. Только сейчас до меня дошло, что лежащие на скомканных грязных простынях обнажённые люди покрыты страшными ранами, струпьями и язвами и что их физическое состояние намного тяжелее состояния неподвижно стоящей женщины. Все они лежали лицами вверх, как уходящие из этого мира. У каждого маячила за спиной нетерпеливая назойливая старуха Смерть, готовая в любую секунду поволочь не прикрытые ни единым листиком лечебного пластыря или хотя бы тощей полоской повторно используемого бинта изуродованные тела в Преисподнюю. Неужели этих несчастных здесь как-то, пусть плохо, лечили? А может, их вовсе не лечили, а наоборот, убивали? Точнее, добивали?
У одного измождённого мужчины длинная-предлинная резаная рана, начинающаяся от правой ключицы и протянувшаяся до самого паха, была намазана по краям тошнотворной на вид жирной дрянью наподобие тёмно-коричневой консистентной машинной смазки, в которой копошились короткие и толстые белые черви.
У другого несчастного, находившегося в ещё более плачевном состоянии, живот был похож на раскрывшийся бутон экзотического тропического цветка. Из неопрятной рваной раны торчали свивающиеся в петли и кольца переплетающиеся между собой разнокалиберные трубки, оранжевым цветом и дрожучей резиновой зыбкостью вызывая в памяти вечные и неизменные, как человеческие проблемы и болезни, обыкновенные медицинские клизмы.
У третьего страдальца парочка таких же трубок выползала из разорванного беззвучным криком рта, обезображенного нейтронно-раковой опухолью, и терялась где-то под кроватью.
У четвёртого больного была полностью раскрыта шейка тазобедренного сустава и частично тазовая кость; распотрошённое хозяйство тазового пояса выглядело ужасающим конгломератом из костей, сухожилий, хрящей и мышц — как на подтекающем кровью эмалированном поддоне в витрине дешёвой мясной лавки под коряво намалёванной табличкой «Для холодцов и студней».
У пятого…
У шестого…
У седьмого…
