Когда я остановился у бронированной двери, из-за холмов вдруг показалось и мгновенно вознеслось сразу на несколько градусов над горизонтом растрёпанное спросонок тёмно-красное солнце. Я торопливо сунул в щель электронного замка пропуск Клиска, и массивная дверь откатилась в сторону. Юркнул внутрь и, миновав тамбур, втиснулся в лифт. В прошлый раз Клиск нажимал нижнюю кнопку, то же самое сделал сейчас и я.
Вздыхая и мелко подрагивая, лифт понёс меня вниз.
Пока он тащился как старая кляча на бойню, я прикидывал, как поступить с Лукафтером. Смотритель Павильона показался мне довольно скльзким типом, но он лишь демонстрировал гнусности, пытки и издевательства, а сам, по-видимому, вовсе не был ни палачом, ни садистом, ни изувером. Привести старикашку к полному финишу у меня не поднялась бы рука. Значит, его нужно только допросить, не более того. Или просто расспросить — мягко, доброжелательно, спокойно. Расспросить насчет шлюзов, обратной дороги, электронного досье, нейтрализаторов и прочего. Или всё-таки допросить — жёстко, грубо, с пристрастием?
Я колебался. Чувствовал, что хитрый лис ничего существенного за здорово живёшь не сообщит, не скажет, не выложит. Но почтенный возраст павильонного смотрителя и его явная принадлежность к гуманоидной расе не вдохновляли меня на применение допроса третьей степени. Может, и простой допрос совершенно излишен? Что важного, интересного и секретного может знать скромный смотритель паскудного Балаганчика Мерзостей? «Зачем я иду туда, за каким чёртом теряю драгоценное время? — мысленно спросил я себя с горестно-скептическим внутренним смешком. — Зачем совершаю ненужный крюк вместо того чтобы направиться сразу в «сумасшедший роддом»? Интересно, открылись бы невидимые двери на пути к месту работы матушки Вомб с такой же лёгкостью, с какой они распахиваются на пути в Павильон Гнусностей?».
Лифт вздрогнул в последний раз и замер. Дверь распахнулась в пустой в смысле наличия людей и нелюдей холл.
Обогнув мягкие кресла и со вздохом отведя вожделенный взгляд от гипнотизирующего меня роскошного дивана, я проследовал в «музейный накопитель», где Лукафтер обычно поджидал прибывающих на подконтрольный ему этап Эстафеты клиентов. Но приёмная с казарменного вида топчаном была пуста. Я попробовал мощные звуконепроницаемые двери, ведущие в залы Павильона, но они оказались запертыми. «Может, сегодня тут санитарный день?» — нехорошо улыбнувшись, подумал я. Видимо, Клиск был прав, говоря, что ни один новый клиент не выйдет на этапы Эстафеты, пока не разберутся с убийством могильщика Чалка.
Взгляд мой скользнул по стенам, увешанным дешёвыми картинами вперемешку с пультами управления микроклиматом залов; переместился на журнальный столик; едва задержавшись на ободранном шкафе; ненадолго упал на тумбочку со стаканом и тарелкой с яблоками; наконец, остановился на кресле. Я подошёл к креслу и потрогал сиденье. Интуиция не обманула: подушки кресла хранили остатки тепла ширококостной задницы Лукафтера. Лукафтер только что был здесь, несомненно. Куда он мог деться? Выход из Павильона там же, где вход — банальная истина. Истина ли? Если старикашка укатил из приёмной на лифте, на каком уровне он вышел?
По давнишней привычке опустив руки в карманы куртки, я принялся расхаживать по накопителю. Пальцы нащупали маленький пластмассовый кружок и стали машинально теребить его. Так прошла минута — абсолютно бесплодная во всех отношениях. И вдруг, как это было уже в корабле Крутла, завалявшаяся в кармане пуговица буквально обожгла мне пальцы. В прошлый раз она навела на мысль, что мы никуда не улетали. Сейчас меня осенило ещё одно открытие.
Повалившись в кресло, я предался размышлениям, уточняя некоторые факты.
Я поднял пуговицу с пола лифта Павильона Гнусностей. Я твёрдо помнил, что когда Мырк и Клиск вводили меня в лифт, одной пуговицы на моей рубашке не хватало. Но если поднятая пуговица была моей, то как она могла оказаться в лифте Павильона, где я прежде никогда не бывал?
Я попытался ответить на этот вопрос. До Павильона Гнусностей мне довелось проехаться в здешних лифтах… так, так — пожалуй, четыре раза. Сначала я в сопровождении карлика и его соплеменников ехал к матушке Вомб; потом — к старой карге с карандашом Хенде; далее — от Хенды снова к матушке Вомб; четвёртая поездка закончилась на первом этаже роддома. Да, всё верно — я совершил ровно четыре поездки.
Теперь идем далее. Пуговица сама отлететь не могла: как обычно перед выходом на задание, вся одежда и снаряжение находились у меня в идеальном порядке. Значит, пуговицу кто-то оторвал, причём приложив немалую силу. В трёх последних поездках на лифте никаких силовых воздействий ко мне не применяли — бесспорный, непреложный факт. Выходит, пуговицу вырвали чуть ли не с мясом во время самой первой поездки, когда после избиения я валялся на полу без сознания.
Я вынул пуговицу из кармана и поднёс к глазам.
