Пока отлёживался и закусывал яблочком, вспомнил рассказ нашего сотрудника Богуслава Сми́рного. В позапрошлом году они брали подпольных производителей спиртного — самогонщиков-бутлегеров. Их «главный технолог» нацедил Смирному по его просьбе граммов шестьдесят фирменного пойла на пробу. Богуслав опрокинул содержимое мензурки в рот, после чего встал на четыре кости. Когда сослуживцы помогли ему обрести вертикальное положение, он задал невозмутимому виноделу пошлейший, стандартнейший, банальнейший вопрос: «И на сколько же градусов тянет ваша мёртвая водица?». «Технолог» охотно объяснил, что пойло называется не «мёртвой водой», а — бери выше — «мочой дьявола». Рецепт достался ему от деда, бутлегера аж в седьмом поколении. Испокон веков его предки никогда не проверяли градусность напитка ареометром. «Как же вы определяете крепость вашего божественного нектара?» — на всякий случай поинтересовался Богуслав. Самогонщик, пожав плечами, с подкупающей непосредственностью пояснил, что зелье считается полностью созревшим, если растворяет лошадиную уздечку. Ошарашенный Богуслав только и смог выдвить: «А седло вы растворять не пробовали?».
Внутренне улыбнувшись, я пожалел, что не прихватил «антигост», тем самым лишив себя возможности заочно сравнить качества «мочи дьявола» и «лукафтеровки».
Скушанное вялое яблочко не отбило вкуса отвратительного пойла, и я возжелал освежиться минеральной водичкой. Я знал, где находится пульт винного элеватора. Запустил руку в щель между стеной и задней стенкой тумбочки, нащупал скрытую панель и стал вслепую передвигать рифлёные рычажки. Конвейер не включился, но в спину мне потянуло ледяным сквозняком. Я оставил пульт в покое и обернулся, ожидая увидеть лестницу в винный погреб или нечто в том же роде.
За отъехавшей в сторону частью стены действительно обнаружился вход в подземелье, но вином оттуда не пахло. Открывшееся моему взору выглядело классическим подземным ходом: ослизлые кирпичные стены, заросшие паутиной и плесенью; низкие сводчатые потолки; таинственная влажная полутьма. Я не прилюбливал подобные лабиринты, но делать было нечего. Памятуя о том, что цель — ничто, а движение — всё, решительно шагнул вперед. Это лучше, чем умирать с тоски в кресле или на диване.
Плита за спиной с лёгким шумом встала на место, и я погрузился в мглистый пыльный полумрак. Преодолел несколько десятков метров и почувствовал себя увереннее: обильный мусор и кучки экскрементов развеяли ощущение таинственности и гнетущего страха. Ход то сужался, то расширялся, то круто изгибался, но за очередным поворотом каждый раз не оказывалось ничего интересного. Скучноватая экскурсия начала надоедать мне, но тут я упёрся в сплошную, тёмно-красного кирпича, стену.
К счастью, это был не тупик. За темнеющим справа проёмом начинались ведущие вниз каменные ступеньки. Короткая лестница упиралась в земляной пол полузамкнутого каменного мешка — именно полузамкнутого, потому что в стене напротив смутно различалась закрытая дверь, окованная мятым и до дыр проеденным ржою тонким листовым железом. Из проёма пахнýло неожиданным для сырого подземелья сухим тёплым воздухом, и меня как истосковавшегося по уютному уголку бездомного бродягу неудержимо потянуло вниз. Несчастные полтора десятка ступенек я преодолевал несколько минут, будто спускался по движущемуся мне навстречу длиннющему эскалатору станции Парк Победы московского метрополитена, а когда до земли оставалось рукой подать, я вдруг обнаружил себя не спускающимся (!), а взбирающимся вверх по крутой каменной лестнице со скользкими полустёртыми ступенями. Свет становился ярче. Пара длинных пролётов — и я ступил на выложенную квадратными плитками лестничную площадку, куда выходила всего одна дверь с захватанной ручкой. Буквы на белой табличке, как и прежде, были недоступны моему пониманию.
Нежилой запах подвального помещения сменился противной атмосферой вшивой провинциальной больницы, включающей три неизменных основных компонента: печальный старческий аромат подгорелой манной каши с непременными комками; тревожно-настораживающее химическое амбре лекарственных препаратов вкупе в неистребимым запахом карболки; неистребимую туалетную вонь. Мёртвая тишина заброшенного подвала нарушилась невнятными стуками, стонами, бульканьем. Я всею кожей почуял притаившееся за дверью опасное, угнетающее, подавляющее, депрессирующее нечто. Казалось, распахни я её — и оттуда ледяным водопадом хлынет рыдающее, плачущее, стенающее человеческое несчастье, которое захлестнёт, поглотит, потащит вниз по крутым ступенькам и расплющит об окованную гнилым железом дверь или о кирпичи каменного мешка. Страшно было даже браться за дверную ручку, но обуреваемый болезненным любопытством, свойственным пятиклашке, который выдавливает гной из едва начинающей подживать ранки, я рывком распахнул дверь и переступил порог.
