Я не поверил самому себе, но вот мой взгляд упал на одну из коек, на которой ногами к левой стене лежал жёлтый как пергамент и худой как скелет длинный усатый парень. Койка была ему коротка. Его просунутые между прутьев задней спинки кровати большие неказистые ступни уже по щиколотку вдавило в стенную панель и продолжало вдавливать дальше! Это заметное движение и убедило меня в том, что странный дрейф коек с их одиночными экипажами не является плодом моего больного воображения.
Теперь стоило повнимательнее присмотреться к больным, располагавшимся у правой стены. Стараясь не делать резких движений, я заставил себя снова взглянуть на оплывающую парафиновой свечой женщину.
Так и есть: она не прислонялась к стене, а приросла к ней, составив со стенной панелью единое целое. Нет, не приросла — унылая серая стена с почти неощущаемой скоростью минутной стрелки часов выдавливала из себя искалеченное женское тело! Ещё немного — и, как мне казалось, я бы смог ухватить смысл поражающего воображение квазистационарного процесса, но тут у одного мужчины с неопрятным поперечным шрамом в районе желудка открылась обильная чёрная рвота. Лежащего правее соседа, у которого из разорванного живота змеились оранжевые резиновые трубки, тоже охватили мучительные рвотные спазмы — в палате началась своеобразная цепная реакция. Его, как и человека со шрамом, стало громко тошнить, причем не полупереваренной пищей, а к моему неописуемому ужасу, самыми настоящими фекалиями.
Брезгливо отшатнувшись, я в ужасе попятился к дверям и машинально опёрся на что-то рукой. Этим «что-то» оказался прикроватный столик на колесиках. На его стеклянной столешнице теснились баночки и склянки, заполненные отвратительного вида и запаха мазями. Рядом, боком ко мне лежала на низкой кровати пожилая женщина, на которую я прежде не обратил внимания. Так стоящий вплотную к первой в ряду парте школьный учитель, смотрящий поверх стриженых голов сидящих на ней мальчишек и более озабоченный поведением обосновавшихся на задних рядах двоечников, драчунов и переростков, не видит, что находящийся в мёртвой зоне отличник с первой парты к вящему удовольствию всего класса тычет ему линейкой в известное место на брюках. Поверхность столика располагалась на значительном удалении от женщины, поэтому я вздрогнул, когда на прозрачную столешницу вдруг тяжело опустилась её неестественно вывернутая левая рука с отрубленной кистью. С кровати донеслось сдавленное хрипение, и рука начала судорожно подёргиваться — так дёргается гибкий резиновый шланг, присоединённый к примитивному откачивающему насосу с шумным кривошипно-шатунным приводом. Меня охватил ужас, когда конвульсии сменились более осмысленными движениями. Растягивающаяся как тянучка, на глазах удлиняющаяся рука змеино заструилась по дребезжащему стеклу столешницы, расталкивая и распихивая стоящие на ней баночки, склянки и пузырьки. Рука стремилась ко мне, я чувствовал, как она жаждет схватить меня — схватить, чтобы больше никогда не выпускать. Незабинтованный обрубок медленно сочился — но не кровью, а ярко-красным, как кровь, но очень густым и тягучим коллоидом, который собирался на конце обрубка в нерастекающийся огненный шар. Эта набухающая тревожным стоп-сигналом коллоидная капля, венчающая тошнотворно извивающуюся, всю в фиолетовых гематомах и багровых пятнах пролежней, руку, стала последней каплей, переполнившей налитую до краёв мучительным страхом чашу моей жалкой гуттаперчевой души.
Я издал в буквальном смысле слова освежёванный крик и, ударив плечом в дверь, выскочил на площадку и кубарем скатился по скользкой каменной лестнице. Ничего не сображая, долго бежал по скудно освещённому подземелью, ежесекундно подвергаясь опасности вдребезги расшибить свою дурную башку об оштукатуренные цементом низкие балки круто изгибающихся коридоров, пока не очутился в типичном на вид подвале большого жилого дома. Хаос разбросанных там и сям мусорных куч диссонировал с военным порядком выстроившихся вдоль стены стиральных автоматов.
Тут я немного пришёл в себя, и мне опять померещилось, что я уже где-то видел этот подвал. За квадратной колонной обнаружилась открытая кабина лифта — и я вспомнил, что именно в этом подвале разыгрался душераздирающий сюжет с изнасилованием малолетней девчушки. Зачем нужно было нагромождать подобные ассоциации, неизвестно. Вероятно, слуги Определителя, оборудовавшие Павильон Гнусностей, предпочитали воздействовать на клиентов в основном через подсознание. И, надо признать, у них это неплохо получалось.
Дальше идти было некуда — только в лифт. Я вступил туда не без содрогания. Его кабина была намного меньше тех, в которых мне довелось поездить. Но главная особенность нового лифта заключалась в том, что на его панели имелись всего две кнопки. Выбора не было — нажал верхнюю, голубую, и машинально засёк время.
