Я сбился со счёта, со смешанным чувством удивления, отвращения и сострадания рассматривая находившихся в самой настоящей беде людей, но так и не встретил ни одного изучающего либо мало-мальски любопытного ответного взгляда. Моё появление не вызвало абсолютного никакого интереса у этих несчастных, ибо протекающее на грани жизни и смерти их убогое существование не имело абсолютно никаких точек соприкосновения с моей собственной жизнью — так не имеют их никогда не пересекающиеся одна с другой скрещивающиеся прямые. Зато я явственно ощущал разливающееся в пропитанном запахами мочи и гниющего человеческого мяса глухое неприятие и отчуждённость. Я не имел права обижаться на прикованных к постелям мучеников, остывающие тела которых излучали в отражённом свете презрение, брегливость и равнодушие, в изобилии облучавшее этих людей в течение всей незадавшейся жизни и продолжавшее облучать до сих пор. И мне нечего было сказать этим погибающим больным, этим полуотрезанным ломтям, за которыми уже затворились прозрачные пока двери лифта, где вечно старая и вечно развязно молодящаяся старуха-лифтёрша по имени Смерть уже собиралась нажать кнопку самого нижнего подвального этажа. Я испытывал жгучий стыд из-за того, что стою перед ними таким сильным, здоровым и натренированным почти до нелюдского, киборговского, звериного совершенства беспроблемным, беспечным и легкомысленным добрым молодцем, хотя в данный момент и сам пребывал далеко не в лучшей форме. Но моё самочувствие, постепенно улучшающееся благодаря действию проглоченных микрохирургов и тонизирующих препаратов, не шло ни в какое сравнение с предагональным состоянием изуродованных и искалеченных странной медициной людей. И моих ран, травм и не слишком хорошего, по меркам привитых мне предельно жёстких критериев оценки собственных физических кондиций, самочувствия явно недоставало, чтобы посчитать себя настоящим собратом по несчастью страдающих обитателей жуткой больничной (?) палаты и чтобы эти обитатели смогли признать меня за своего. Я мысленно просил у них прощения и не зарекался от постигшей их судьбы и участи, как не зарекаются от любви, от сумы и от тюрьмы.
Мне вдруг вспомнился умерший далеко ещё не старым человеком мой дед по материнской линии. Незадолго до смерти он тоже лежал поверх простыни лицом вверх — точ-в точь как эти умирающие люди. Его тело было цвета прогорклого сливочного масла в сумерках — точно такой цвет был присущ и телам этих несчастных. И даже горизонтальный шрам, располагавшийся у деда на левой стороне живота чуть выше пупка, имел тот же самый тёмно-коричневый цвет, что и шрамы, покрывающие тела многих из присутствующих в этой инфернальной больничной палате. Но старинная дедушкина кровать была не в пример здешним низеньким неудобным лежанкам очень высокой.
Мне тогда не исполнилось и четырех лет и я как настоящий маленький идиот носился взад и вперёд по огромной зале с тремя французскими окнами, где стояла его уникальная кровать. Подхватив случайно услышанные непонятные слова, до невозможности тихо произнесённые толстым волосатым врачом в разговоре с моей матушкой, я время от времени весело выкрикивал: «Битый канцер! Битый канцер!» и пытался угощать наблюдавшего за мной с доброй печальной улыбкой дедушку дешёвыми карамельками.
Я не понял тогда, что такое есть смерть, не понял даже, что она существует. Но уже примерно через год-полтора в голове сам собой оформился вопрос, испугавший меня ещё до получения на него ответа, и однажды я, набравшись смелости, подошёл к матери, возле которой мне всегда было так же тепло и уютно, как некогда в эмбриональной жидкости, и, дернув её за рукав платья, с замирающим от страха сердечком стал вопрошать:
— Мама, я не умру? Я не умру? Не умру?
Наверное, матушка не собиралась говорить мне правду, но не хотела и лгать, и потому молчала.
Я с надеждой заглянул в её полные неизбывной тоски глаза, и их печальный свет донёс до меня поразительное открытие:
— Все когда-нибудь умирают, сынок…
Так, медленно обводя взглядом мрачную комнату, я стоял несколько десятков секунд, не в силах ни уйти, ни вымолвить ни слова, пока не обратил внимание на две маленькие странности.
Во-первых, люди, лежащие у левой стены, были явно здоровее тех, кто располагался правее. Те же в свою очередь казались менее больными по сравнению с лежащими правее них, и так далее. На телах лежащих вплотную к левой стене, раны, гнойники, язвы и струпья вообще отсутствовали, хотя эти люди выглядели такими же худыми и измождёнными, как их менее удачливые товарищи по несчастью.
Во-вторых, я не то чтобы увидел или заметил, а шестым чувством ощутил, что вся масса кроватей едва уловимо, на долю миллиметра в секунду, перемещается справа налево. Покой больных, их статичность, стационарность, неподвижность, были видимыми, кажущимися, квазистационарными!
