И пуговица будто транслировала мысленный ответ на волнующий меня вопрос. Ответ выглядел головокружительно неправдоподобным, но в то же время неумолимо, единственно правильным: моя первая поездка проходила в лифте… Павильона Гнусностей!!! Вот так, бродяга: лифт роддома и лифт Павильона — один и тот же лифт! Если это так, то достаточно мне сейчас шагнуть в холл, войти в кабину лифта — и он доставит меня в «сумасшедший роддом». Как-никак, оттуда гораздо ближе до родного дома, чем от Павильона Гнусностей.
Я ещё раз внимательно осмотрел пуговицу и бережно спрятал её в потайной карман. Она заслужила право быть сохранённой и вновь пришитой к провонявшей п
Я покинул накопитель, пересек холл и вошёл в лифт. Поколебался и нажал вторую снизу кнопку — куда кривая вывезет? Предстояло проехать всего один перегон, и я нетерпеливо топтался у дверей, не выходя из рабочего ритма. Нет, мне никогда не удастся приноровиться к здешним особенностям: кабина визжала, тряслась и скрипела вдвое дольше, чем потребовалось ей на спуск из башенки к Павильону. А ведь на панели насчитывалось семь кнопок!
Лифт встал, но дверь осталась закрытой. Я попробовал открыть её — для меня это всегда было парой пустяков, — но потерпел фиаско. Мне сделалось жарко. Ещё одна попытка — с третьей снизу кнопкой — завершилась безрезультатно. Пора было перестать гонять дурочку по кругу, но я скрупулезно и педантично, как при серьёзном научном исследовании, перебрал весь ряд кнопок. И сделал очередное маленькое открытие: на самом верхнем уровне, то есть в башенке, дверь тоже отказывалась открываться.
Проклиная себя на чём свет стоит, я снова поехал вниз. От этих никчёмных экспериментов мне стало не просто жарко — я взмок как загнанная хакером компьютерная мышь. Вспоминая клятвы, обеты и самонакачки, я старался не выйти из рабочего ритма, дабы не лопухнуться при внезапном появлении соплеменников карлика. Во второй раз попадать в страдательный залог мне до смерти не хотелось. Но разве то, как меня «прокатили» на этом лифте, не означает, что я снова нахожусь в Passive Voice — то есть в страдательном залоге? Эта бессмысленная езда то вверх, то вниз переводила, переключала, перебрасывала меня из состояния тупого отчаяния в беспричинное бесшабашное веселье и обратно.
Бесконечное возвратно-поступательное движение вызвало в памяти бородатый анекдот. Один старичок говорит другому: «Я слышал, до перестройки ты был членом суда?» «Да, — отвечает второй, — славное было время. Членом сюда, членом туда…».
Лифт продолжал ползти вниз, я продолжал идти ко дну. Его движение не поддавалось расчёту и экстраполяции, здравому смыслу и логике. Хаотическая пляска взбесившегося времени, резиновая упругость то растягивающегося, то вновь сжимающегося пространства.
С устало-облегчённым вздохом добравшейся до стойла стельной коровы кабина замерла на нижнем, надо полагать, этаже. За переборкой едва слышно прожужжал сработавший конечник, и двери наконец отворились. Я пулей вылетел в холл… Павильона Гнусностей!
Стоявший в холле диван так и лез на глаза. Неплохо бы завалиться на мягкие подушки и провести очередную проверку популярной теории, утверждающей, что утро вечера мудренее. Но утро уже настало, поэтому я с видом отворачивающейся от куста винограда лисицы обогнул диван и вступил в накопитель.
Послонявшись по накопителю, вспомнил об удивительном баре в тумбочке. Уставшему организму требовалась разрядка, и моя рука инстинктивно потянулась к дверце. Открыв её, я увидел на полке красивую пузатую бутылку — не из самых старых, с «винтом». Мне было всё равно. Взял сосуд, посмотрел на свет: его заполняла золотистая жидкость. Достал из верхнего ящика тумбочки чистый стакан, плеснул самую малость. Залпом опрокинул в себя несколько десятков граммов «лукафтеровки» и с трудом смог поставить стакан на тумбочку.
Не иначе, в бутылке хранился яд кураре или мощный стеклоочиститель. Будто два «антигоста» вонзились мне под коленки. С перехваченным горлом я рухнул в кресло.
