В глубине своеобразного партера стояли порознь, вразнобой, десятка полтора стульев, а ближе к сцене — большое мягкое кресло с придвинутым вплотную столиком, на котором помещалась незажжённая настольная лампа. Меня посетило ощущение, что сейчас здесь начнётся либо закрытая пресс-конференция для узкого круга официальных лиц, либо репетиция психоделического спектакля. Впрочем, с момента моего попадания в Мир Определителя дурацкий психоделический спектакль ни на минуту не прерывался. Как и каждый сотрудник Департамента Безопасности, я не прилюбливал появляться на просцениуме, стараясь по мере возможности оставаться в кулисах, и потому слегка занервничал под софитами и юпитерами. Судя по всему, мне уготовили роль небезызвестного слона, которого водили по улицам на потеху почтеннейшей публике.
Пока я наподобие выпускника театрального училища осваивал сцену, из-за боковых портьер одновременнó с обеих сторон зала вынырнула дюжина мордоворотов гуманоидного вида. Руки краснорожих охранников были пусты, но я намётанным глазом определил, что оружие спрятано у них под мышками. Охранники с безразличными лицами рассредоточились по скрипучим стульчикам и заскучали, едва не плюя в потолок.
Минуту спустя из-за портьеры в дальней торцовой стене медленно вылупился ещё один гуманоид, который, как говорят в народе, был поперёк себя шире и имел такую огромную колокольную морду, что я не взялся бы обгадить её и за трое земных суток. Гуманоид направился к моей клетке, сопя как уклоняющий от регулярного лечения сифилитик со стажем и с трудом переставляя толстенные херобразные ноги, которые ему приходилось разводить в стороны, дабы внутренние поверхности его слоновьих бедер не тёрлись друг о друга, мешая ходьбе. Остановившись в двух шагах от сцены, обряженный в униформу охранника гуманоид извлёк из кармана мятый и замызганный носовой платок и долго вытирал красную, как кусок кровяной колбасы, потную физиономию. Потом он промокнул затылок и машинально потянулся к насквозь пропотевшим подмышкам, но вовремя одумался и спрятал свою грязную половую тряпку назад в карман. Задыхаясь как хронический астматик, бывший тут за старшего охранник уставился на меня и негромко просипел:
— Встать!
Я остался сидеть, нагло заглядывая в его крохотные поросячьи глазки и вынужденно обоняя распространяющуюся от него потную вонь, которая сделала бы честь любому байпасовцу. Огромным пузом толстяк почти доставал до прутьев клетки, и мой правый «свинокол» рефлекторно задёргался, с великим трудом удерживаясь от того, чтобы не пнуть этот гнилой арбуз.
— Встать, я сказал! — повысил голос толстяк, непроизвольно сжимая в кулаки короткие волосатые пальцы.
Я нехотя поднялся и как идущий по Большому Эллипсу заправский клиент обхватил обеими руками холодные железные прутья и со скучающим видом приготовился внимать толстожопой свинье с явно бараньими мозгами. К счастью, этот потный боров оказался на удивление краток — видимо, из-за очень мешавшей ему одышки.
— Ты Ольгерт Васильев по прозвищу Лохмач, непостижимым образом удравший с Эстафеты? — спросил он.
— Да, — охотно признал я.
— Сейчас с тобой будет говорить Определитель, — будничным тоном сообщил охранник и, не дожидаясь ответа, проследовал в партер.
В партере толстяк выбрал стуль покрепче, подтащил его поближе к подиуму, поставил на одну линию с креслом метрах в трёх от него и тяжело плюхнулся на предсмертно застонавший под ним, как мальчик под старым педерастом, стульчик. С трудом пристроив щиколотку одной ноги на колено другой, он застыл как изваяние.
Скуку с меня как рукой сняло, но тут я вспомнил, что Лукафтер охарактеризовал Определителя как самого обыкновенного, среднего человека, «короля посредственности», и мне снова сделалось скучно. Скучно и до соплей обидно, что я не сумел толково воспользоваться плодами своей локальной победы и снова угодил в лапы к шестёркам Главного Бабуина. Сейчас я, как те несчастные на кладбище, сидел в клетке. И надо сказать, здесь думалось несколько иначе, чем на свободе.
Вновь колыхнулась дальняя портьера, и в зал вступил невзрачный человек с тощей папочкой под мышкой — надо полагать, Определитель собственной персоной. Человек неторопливо прошествовал к креслу, осторожно уселся в него и, положив папку на столик, включил неяркую настольную лампу на гибком кронштейне.
Я не поверил своим глазам.
Мне стало дурно.
Я понял, что был таким же болваном, каким и остался.
Я узнал его.
В кресле сидел Лукафтер.
