— Должен заметить, молодой человек, что я ошибся, сказав при нашем расставании, что вот вы и побывали в Павильоне Гнусностей первый и последний раз, — великодушно признался Лукафтер. — Помните, вы запальчиво возразили на это, что пути Господни неисповедимы? В ваших пылающих гневом глазах я прочитал желание вернуться в Павильон лишь с одной-единственной целью: убить меня… Но вы должны помнить мой ответ. — Лукафтер на несколько секунд выключил лампу и, внимательно рассмотрев меня из поглотившего его полумрака, вновь зажёг её. — А я ответил, — продолжал Лукафтер, — что у нас тут пути исповедимы, даже очень. И, как видите, не ошибся. — Он засмеялся мелким гаденьким смехом, который странным образом сохранял присущую ему лёгкую картавость. Неожиданно Лукафтер энергично завёл ладони за голову и с видимым усилием стащил с лица искусно выполненную и идеально пригнанную мягкую маску. — Хе-хе-хе! — снова довольно прохихикал он, небрежно бросая личину на пол. — Признайтесь: ловко я разыграл вас?
Внутри меня разлилась тоска. Происходящее находилось на грани пошлости, кича и дешёвого фарса. Но тогда почему я не сумел упредить, предвосхитить, разоблачить этот убогий фарс?
Свет настольной лампы падал на широкоскулое лицо рассекретившего, разоблачившего, раскрывшего себя Определителя, имевшее нездоровый «кабинетный» цвет. Крошечная бородка клинышком, неровно подстриженная щёточка рыжеватых усов, узкие, с прищуром, глаза, превратившиеся под светом лампы в едва заметные щёлки, и крупный череп типичного мозгляка, на котором наступающая пустыня обширной лысины оттеснила с огромного лба куда-то за уши и на затылок чахлый оазис прежней далеко не джунглевой волосатости. Электрический блик играл на этом титаническом лбу подобно светлячку лазерного прицела снайперской винтовки, и мне подумалось, что попасть в такую большую мишень из «спиттлера» — пара пустяков. Определитель был одет в старомодный костюм, который дополнял не менее старомодный синий галстук в крупный горошек с необычайно широким узлом нелепейшей вязки.
«Чесать мою тарелку частым гребнем! — энергично подумал я. — Да ведь это же вылитый Адольф Грязнов!».
Тщательно вытерев платком вспотевшее под маской лицо, Определитель пооткровенничал со мной как со старым другом:
— Знаете, люблю иногда поиграть в Гарун-аль-Рашида, если воспользоваться аналогией из вашего допотопного языка. Просто побродить инкогнито среди масс. Это очень интересно и поучительно, поверьте. А изредка я подменяю Лукафтера — надеваю маску и вожу клиентов по Павильону, пока милый моему сердцу безвредный старикан безмятежно спит в запаснике после двух бутылок коллекционного портвейна…
Я не знал, смеяться мне или плакать, и для начала опять уселся на пол клетки. В целях, так сказать, неувеличения энтропии.
Внимательно наблюдавший за мной Лжелукафтер умолк и выключил настольную лампу. Подождав немного и, убедившись, что вставать я не собираюсь, он хмыкнул и включил её.
— Я прекрасно понимаю Лукафтера, когда он жалуется на вопиющую бестактность клиентов, — хитро сощурив и без того узкие глаза, с тонкой иронией возвестил Определитель.
— Знай я, что это не Лукафтер, я бы вогнал тебя в гроб, старый пердун.
— Не сомневаюсь, — покивал Определитель. — Человек, вырвавшийся из-под контроля карлика в форме клубка, и сбежавший, извините за невольный каламбур, с Эстафеты, способен на многое… Куда же вы подевали Лапца? — спросил Определитель с некоторым даже оттенком уважения в голосе. — Где сейчас находится бедный карлик?
«Значит, он до сих пор не знает о психоделическом кошмаре в корабле незадачливого капитана Крутла! — с досадой подумал я и продолжал шевелить мозгами. — Выходит… выходит, сейчас я угодил к ним в лапы случайно! Зачем меня понесло в этот гадкий Павильон? Трижды болван!.. Эх, была не была!».
— Вы физику учили? — нахально осведомился я, подражая голосу людоеда Глута.
По залу прокатился едва слышный смешок. Это тихонько, как курят в рукав пятиклашки, развлекались охранники. Определитель постарался на заметить некоторой нелояльности мордоворотов и сохранял молчание.
— Так вот, — продолжал я, — никуда я вашего Лапца не девал. Просто, значит, перевёл его, сопляка этакого, в другую форму материи. А материя не исчезает бесследно. Поэтому ваш любимый карлик во-о-т с таким пенисом никуда не исчез. Извините уж, если что не так: без очков я был, когда ему матку выворачивал. Я страсть как не прилюбливаю всяких там смокингов, накрахмаленных сорочек и особенно тесных трусов, царство ему небесное.
Определитель быстрым движением руки обесточил лампу, но я успел заметить, что на его лице промелькнула тревога.
Секунд через пять лампа вспыхнула, и Главный Бабуин озабоченно-озадаченным голосом спросил:
— Значит, вы и Глута успели перевести… в другую форму?
— Слава Богу, успел, — весело отрапортовал я. — Хотя как настоящий мужчина никогда никуда не торопился.
— Та-а-к, — досадливо морщась, протянул Определитель. — Позвольте, а что у вас с ухом?! — вдруг поражённо воскликнул он. — И это всё, что удалось сделать с вами Чалку?!
