Настроенный менее лирически клубок тихонько покатился по нижней ступеньке, выбирая предназначенную для нас тропинку и, остановившись наконец напротив одной из них, упруго спрыгнул на землю, увлекая меня за собой. Мы ступили на тропинку, вернее, ступил я, а квазикарлик покатился по ней, выдерживая постоянную скорость.
Эх, дороги!..
Сколько их пройдено и сколько ещё предстоит пройти! Или это мой последний путь, и больше никаких дорог мне не видать как своих ушей? Очень может быть. Вомб была права, назвав меня максималистом: вот и сейчас моя гуттаперчевая душа нашептывает мне, что она никогда на примет будущего, навязанного и спланированного ей бездушными слугами Главного Бабуина. Такое будущее не только равнозначно смерти, но и много хуже её — это косвенно и прямо подтвердили Вомб и Хенда, для начала прописавшие мне в качестве своеобразного лекарства так называемую Эстафету. Кстати, в этой странной больнице всеми делами заправляют женщины. Карлики и гуманоиды-охранники выполняют функции цепных псов, к тонкому, так сказать, «детерминированию» клиентов они не допущены. Можно понимать это как угодно, но лично я полагал, что здесь нет места случайности: консерватизм (в худшем значении этого слова), бездумное послушание, чинопочитание и природный конформизм женщин общеизвестны, и кто же ещё пунктуальнее и дисциплинированнее их способен выполнять любые исходящие от самодура-начальника приказы — от идиотских, но смешных и безвредных, и до самых мерзких, циничных и жестоких? Впрочем, и среди мужчин частенько встречаются удивительные экземпляры, достигающие поистине моцартовских вершин в лизании начальственного зада…
Но с какой целью дисциплинированная и исполнительная Вомб наговорила мне лишнего — обо всех этих персональных досье; о нейтрализаторах релятивистских эффектов; о случайных временны́х аномалиях; о других не менее интересных вещах? Такая откровенность выглядит довольно странной и подозрительной для преданной служанки Определителя и настораживает. Я же не тянул её за язык. Такое впечатление, что какая-то недобрая душа нашпиговала патронажную сестру «правдоделом»! До альтруистских проповедей Вомб я о подкарауливающих меня опасностях даже не подозревал. Теперь же я чувствовал себя более уверенно: первую часть подготовки к побегу (едва ли не самую сложную!), связанную с установлением вида и типа препятствий выполнила за меня эта странная женщина. Зачем ей понадобилось просвещать меня? Или она вовсе не просвещала? Может, эти сведения относятся, по выражению Эдуарда Лаврентева, к «регулярной рутине» и не являются секретными? А может, медсестра пожалела меня и выдала малую толику секретной информации — выдала дозированно, тихонечко, между строк. Помогла, одним словом, в самом высоком смысле этого слова. Помогла? Сомнительно. Почему же тогда она умоляла меня исполнить дело, заключающееся, надо понимать, в том, чтобы примерно вести себя на Эстафете и затем беспрекословно подчиниться предопределённой, детерминированной, расчерченной заранее судьбе? Значит, не помочь она хотела, — просто, как и каждый находящийся под давлением человек, дрожала за свою большую задницу. Случись из-за меня на Эстафете какое-нибудь ЧП, матушке Вомб не поздоровится. Тогда уж ей не откупиться от наказания исполнением образцового минета своему непосредственному начальнику или даже самому Определителю. Но, может статься, она и не проговорилась, и не помогала мне, и не интриговала, а это я сам по неискоренимой сверхбдительности сотрудника Конторы (наш девиз: «Смотреть вперёд, оглядываться назад и озираться по сторонам!») придал её болтовне слишком большое значение. Да-а, тут немудрено и запутаться. Во всяком случае, женщинам я всегда доверял с трудом.
Но ведь тот тип с лицом богатого пенсионера из «Клуба шестидесятилетних» был мужчиной и, по-видимому, настоящим, ибо в его речах промелькнуло слово «пистолет». Серьёзно? Более чем, хотя речь могла идти всего лишь о водяном пистолете — например, подарке для внука. А если даже и не о водяном, что из того? В тех специфических обстоятельствах, в коих мне по роду деятельности суждено проводить всё свободное и несвободное время, слово «пистолет» звучит вокруг меня гораздо чаще, нежели «стул» или «стол», поэтому базировать на данном факте далеко идущие умозаключения преждевременнó. Брюнет выглядел в больнице совершенно инородным телом — нечто вроде слесаря-водопроводчика, бесцеремонно зашедшего подкрутить подтекающий кран в полный обнажённых красоток зал женской бани. Чёрт его знает, может, он и в самом деле хочет мне помочь, но по понятным причинам не может сделать это открыто? Отсюда, кстати, и этот заговорщический вид и более чем странное поведение Вомб при расставании…
