— Доведи дело до логического конца, а я уж в долгу не останусь. — Её глаза начала заволакивать мутная плёнка — точь-в-точь как во время операции над карликом. С огромным трудом странной женщине удалось взять себя в руки. Вероятно, она тоже находилась под чьим-то давлением. — Если всё завершится удачно, — буквально хрипела Вомб, тщетно пытаясь придать искажённому гримасой отвращения и ненависти лицу благопристойное выражение, — я тебя не забуду. Такой роскошный минетик на прощанье спроворю, век меня помнить будешь! — И, не дав мне опомниться, буквально вытолкнула из палаты.
Прежде не подававший признаков жизни клубок дёрнулся, покачнулся и легко и, я бы сказал, ловко, покатился на выход. Он оказался впереди, как и подобает настоящему путеводному клубку из старых сказок. Мне вдруг почудилось, что устроившийся на моих плечах невидимый карлик пришпорил меня под рёбра холодными твёрдыми пятками. «Бочковатость рёбр уму непостижимая», — весьма к месту всплыла из потаённых глубин подсознания знаменитая фраза русского классика, а вслед за ней всплыл и обрывок другой, не менее известной фразы: «… дал шенкеля и поехал к авантюристу Петко Мирковичу». Неожиданно для себя я зашёлся беспричинно радостным, если не сказать, идиотским смехом.
Меня привёл в чувство раздавшийся за спиной повелительный голос матушки Вомб:
— Вперёд, Лохмач!
В полнейшем смятении я перешагнул порог и вывалился в коридор.
В коридоре было пусто — беги на все четыре стороны. Но никуда я, естественно, не побежал, а понуро-покорно засеменил за клубком, который с тихим шорохом (будто автомобильная шина по утрамбованному мелкому гравию!) покатился к лифту. Лифт был свободен. Мы вошли, я устало опёрся спиной о стенку кабины, клубок остался у дверей.
Поехали вниз, но спуск явно затянулся. По моим прикидкам, мы давно уже миновали и первый этаж, и подвал, а лифт продолжал движение. Хорошо ещё, что теперь я был избавлен от идиотской болтовни карлика и его постоянных щипков, пинков и тычков. Наконец лифт, спустившийся за столь большое время не иначе как в саму Преисподнюю, встал. Я как привязанный шагнул из кабины на гладкий пол просторного светлого вестибюля, совсем не похожего на застенки и закоулки ада.
Здесь царила привычная больничная суета. Многочисленные работники этого странного, условно говоря, «сумасшедшего роддома» бросали на меня мимолётные взгляды: заинтересованные, равнодушные, злорадные, изредка сочувствующие. Клубок-колобок поспешил к стеклянным дверям, малозаметным на фоне сплошь застеклённой стены. Я не поверил глазам: за порогом виднелась настоящая земля, солнце и небо! Незримый буксировочный трос, связывавший меня с Лапцом, провис, потому что мои ноги без побудительного импульса со стороны клубка заторопились к выходу. Я по-джентельменски придержал дверь, давая ему прошмыгнуть через проём, хотя, казалось, ничего не стоило с силой захлопнуть окантованную металлом створку и расплющить в лепёшку приставленного ко мне колобка-соглядатая. Однако, здорово же меня вышколили. Похоже, я превратился в типичного пай-мальчика.
Мы оказались на большом крыльце с бетонным козырьком, в тени которого стояли и покуривали несколько охранников с небрежно заброшенными за спину штуковинами. Увидев нашу идиотскую парочку, они оскалились ироничными ухмылками. Один из них шутливо нацелил мне в лоб свою железяку, другой бросил в меня тлеющий окурок. Я было подумал, что охранники приданы в помощь клубку и предупредительно притормозил, дожидаясь, пока они докурят свои невыносимо смердящие дешёвые сигареты и присоединятся к нам. Заметив это, тот, кто пугал меня железякой, скорчил страшную гримасу и злобно бросил:
— Вали отсюда, волосатый! Ты теперь в наших услугах не нуждаешься!
— Ксакру привет передавай! — крикнул другой, и вся группа разразилась грубым смехом.
Клубок деловито запрыгал вниз по широким ступеням, и я, словно ссучившийся контрабандист, в наказание за измену привязанный своими подельниками верёвкой к мустангу, покачнулся и, едва не рухнув с крыльца, последовал за Лапцом, неловко перебирая плохо слушающимися, деревянными ногами.
Сойдя с крыльца, мы попали в самое настоящее лето. Сверху водопадами низвергался палящий зной от местного солнышка, которое я не смог отличить от нашего Солнца. Сразу от нижней ступеньки, протянувшейся вдоль бесконечной наружной стены вестибюля, веером разбегались десятки узких тропинок, прорезавших перемежаемые редкими светлыми рощицами зелёные холмистые поля, примыкающие вплотную к больничному корпусу. В начале каждой тропинки стоял аккуратный указатель. Понять надписи мне не удалось: приклеенная к щеке мушка обеспечивала только перевод живой речи. Я полной грудью вдохнул свежий воздух, прочищая лёгкие от миазмов «сумасшедшего роддома» и радуясь прекрасному летнему дню.
