И тут я поймал себя на том, что независимо от того, помогут мне или нет, и независимо от того, какой финал ожидает меня в этом гротескном мире, я обязательно должен добраться до цинично распоряжающегося людскими судьбами местного диктатора — Определителя — и как минимум выразить ему глубочайшее презрение, а как максимум… Насчет максимума, как говорится, определимся по обстоятельствам. Его слуги влезли мне прямо в мозг, образно говоря, повязали руки-ноги лианоподобными щупальцами карлика, лишили меня возможности набить морду ретивой дворне Главного Бабуина и ему самому. Ну и пусть. Скепсис-то мой, моя прободная язва, остались при мне, как и его выразитель — острый шипастый язык, не годящийся для лизания зада и прочих тому подобных мест. «Ох, смотри, — тут же осадил меня внутренний голос, — вырвут тебе твоё шипастое помело и останешься ты полностью безоружным в этом пошлом мире!»…
Раздавшийся позади протяжный металлический скрежет, завершившийся громким лязгом, вывел меня из задумчивости. Звук оцарапал нервные окончания и вверг в тоску и безысходность. Я почувствовал себя конвоируемым заключённым, за которым заперли на замок металлическую дверь в одной из многих периодически перегораживающих тюремный коридор решёток. Похожие звуки вскоре послышались впереди. Не сумев побороть любопытство, я оглянулся, ожидая увидеть покинутый несколько минут назад «роддом», но на раскинувшихся кругом зелёных холмах не заметил никаких строений! Зато заметил, что пологие холмы стали значительно круче. Складчатость рельефа, несомненно, возросла, но, вышагивая по тропинке, я не ощущал крутизны спусков и подъёмов. Обречённо вздохнув, снова вперил взор в «затылок» катящегося впереди клубка, продолжая механически переставлять ноги. С интервалом в несколько минут звуки открываемых впереди и закрываемых за нами невидимых железных дверей повторились ещё раза два-три, сопровождаясь беззвучными изменениями окружающего ландшафта и положения солнца на небосводе, пока наконец не установилась знойная тишина, нарушаемая лишь монотонным пением висевшей где-то над полями невидимой, как и двери, птички, заставившим вспомнить нашего жаворонка.
Пропадающая и вновь выныривающая из-за холмов утоптанная тропинка терялась в фиолетовом мареве, скрывающем от глаз изломанную линию горизонта, которую никому и никогда не дано увидеть вблизи. Как и всякая тропинка, она излучала великую магнетическую силу, манила и звала в неизведанные дали. В тысячный раз я поддавался необъяснимому колдовству дороги, хотя давно понял, что любая дорога состоит из непрерывной цепочки сменяющих друг друга иллюзий, неизбежно разбивающихся и тающих по мере приближения к ним. И тогда видевшееся издалека таинственным, завлекательным, несущим какую-то загадку, оказывается той же самой обыденной реальностью, в которую ты погружён всегда и везде. Но странно: с нового места, которого ты с таким трудом наконец-то достиг и обыкновенность которого вновь разочаровала тебя, ты оборачиваешься и смотришь туда, откуда совсем недавно пришёл, и — о чудо! — снова испытываешь щемящий душу и сердце вечный зов пути, тебя снова охватывает сладкая и лёгкая, приподнимающая над серой пылью обыденщины истома — ожидание свидания с Новизной, с Неизвестным. Это поразительно: ты понимаешь, что обманут, но вновь и вновь поддаёшься обману, страстно желаешь быть обманутым. Неразрешимая загадка Дороги своим значением и величием не уступает неразгаданной тайне Жизни и вообще Бытия. Феномен Дороги отражён в великой и мудрой поговорке: «Цель — ничто, движение — всё». Эта фраза — словно сердце вечного двигателя, спрятанного в глубине человеческой души и являющегося едва ли не единственным оружием и противоядием, данным человеку для противоборства со всепоглощающей тьмой Энтропии…
Трескучий, раздирающий уши раскат грома раздался вдруг с ясного, безоблачного неба.
Я машинально глянул вверх, а клубок не обратил на гром никакого внимания и продолжал небыстро, но целеустремлённо катиться по пыльной тропинке, умудряясь оставаться таким же чистым и незапятнанным, каким вышел из-под рук матушки Вомб. Вот бы так легко, не запачкавшись, прошагать, прокатиться по жизни и мне!
Снова громыхнуло над головой, да так крепко, что я ощутил на лице горячее дыхание принесшейся с небес мощной ударной волны.
Я задрал голову вверх и стал наблюдать за небосводом. Он неузнаваемо изменился. Солнце пропало, будто его проглотил кругорот головозадый безобразный; зловещие чёрные тучи принеслись с невероятной быстротой со всех четырёх сторон света, столкнулись в небе прямо над моей головой и, завихрившись, образовали гигантское колесо с кривыми, изогнутыми спицами, удивительно напоминающее изображение спиральной галактики плашмя. Жара мгновенно улетучилась, и сгустившийся мрак дохнул с небес тем же мертвенным холодом, который поразил меня, когда я настежь распахнул окно палаты «сумасшедшего роддома».
