Выдерживая постоянную скорость, клубок невозмутимо волочил меня на незримом буксире навстречу неизвестности. Теперь он флуоресцировал, и даже в сумерках я хорошо различал его на тропинке.
В третий раз застонало, задрожало небо, будто невидимый колосс крушил кувалдой грандиозный небесный купол. Ударная волна была столь мощной, что глаза едва не выскочили из орбит. Казалось, какая-то чудовищная лапа изо всех сил сдавила голову. На несколько секунд флуоресцирующее пятно колобка, которое я мельком сравнил с шаровой молнией — таинственной спутницей грозы, — раздвоилось, затем под недовольный ропот затихающего грома, не желающего завершать ворчливую тираду, лапа ослабила хватку, и светящиеся изображения вновь слились в одно. В глазах защипало, я сморгнул, мысленно подбадривая себя, и в это время клубок остановился.
Прямо передо нами чернела стена внушительного сооружения, возникшего на нашем пути как из-под земли. Оно не имело окон и напоминало хранилище или ангар. Переливаясь жёлтым, зелёным и оранжевым, клубок принялся совершать перед молчаливой стеной здания сложные манипуляции.
Вскоре послышался натужный скрежет, и оказавшаяся воротами часть стены начала отъезжать в сторону. Воротина откатывалась несколько тысячелетий, её замедленное движение сопровождалось невыносимым высокочастотным визгом, выворачивавшим меня наизнанку. Наконец эта несмазанная телега замерла, и я разобрал доносящиеся из глубины ангара звуки шагов, вялую ругань и громкий смех.
Я инстинктивно отпрянул от открывшегося проёма, откуда физически ощутимыми волнами накатывалась злоба и опасность, невзначай подивившись тому, что сохранил многие естественные порывы тела и души. Но клубок не дремал, ни на секунду не забывая обо мне, так что пришлось на полпути перегруппироваться и вслед за ним шагнуть внутрь.
Как и снаружи, внутри помещение походило то ли на ангар, то ли на огромный кинопавильон, полупустой и гулкий. Скудное мерцающее освещение вызывало к жизни таинственные полумёртвые тени, бродившие по углам, вблизи стен и в ажурных переплётах потолочных ферм, поддерживающих плоскую крышу здания.
Прокатившись несколько метров по бетонному полу, клубок-колобок заколебался, причем заколебался в прямом смысле этого слова. Но вряд ли он не знал, что делать дальше, и маловероятно, что он погрузился в раздумье, сочиняя призванный поразить меня пошлый экспромт: насколько я понял из намёков матушки Вомб, этапы Эстафеты готовились и утверждались заранее.
Из глубины помещения нам навстречу неторопливо зашагала смутно различимая в полумраке фигура, похожая на человеческую. Однако чем ближе подходила она, тем сильнее росло во мне беспокойство и тем явственнее ощущался распространяющийся от двигающегося с характерным скрипом незнакомца специфический запах неземной жизни, нелюдской плоти.
Незнакомец остановился шагах в трёх от нас, и в этот момент яркий свет, словно нарочно поставленный умелым мастером-осветителем кинематографа, рельефно подчеркнул отличительные черты и особенности явно негуманоидного облика существа.
Сердце моё подпрыгнуло и забилось в горле плотным, затрудняющим дыхание комком. Подобной мерзости я не видывал со времени пребывания у кругоротов головозадых безобразных.
Стоящее передо мной чудище издали легко можно было принять за человека из-за схожести пропорций фигуры, наличия чётного количества симметричных верхних и нижних конечностей и формы средних размеров головы. Но некоторые несущественные отличительные особенности анатомии и морфологии, присущие незнакомцу, начисто отбивали охоту называть его гуманоидом.
Вот ведь какая интересная вещь: если мы встречаем гадкое и уродливое (по нашим понятиям) животное, то обычно испытываем ужас и отвращение, но в основном среди наших эмоций преобладает удивление, и мы, покачивая головою и цокая при этом языком, озадаченно приговариваем: «Надо же, что отмочила матушка Природа!».
