У парня произошла спонтанная эрекция. Такое иногда случается с подвергающимися смертной казни через повешение людьми по причине рефлекторного сдавливания нервов, сосудов и мышц шеи и шейного отдела позвоночника. Об этом удивительном эффекте известно лишь малому числу палачей (в том числе знаменитому английскому вешателю Сиду Дёрнли), и уж совсем ничтожное их количество может сказать, что они наблюдали такую необычную картину воочию, поскольку приговорённых к повешению редко раздевают догола. Тело несчастного пронизывали судороги, язык чернел и вываливался изо рта, и только непобедимый фаллос, наливаясь кровью и толчками поднимаясь всё выше и выше, казалось, не умирал, а, напротив, оживал, в прямом и переносном смысле яростно восставая против неминучей смерти и бросая ей последний страшный вызов. Как и англичанин Сид Дёрнли, вздёргивавший преступника за рекордно короткий срок в шесть секунд, я знал, что в последние моменты жизни повешенный может испытать настоящий оргазм, но не поручился бы за то, что он облегчит и скрасит парню мучительный процесс расставания с жизнью.
Однако о предсмертном оргазме вешаемых были прекрасно осведомлены и зелёно-коричневые нелюди. Вскоре я убедился в этом и в том, что поразительное явление интересует их отнюдь не в медицинском или философском, а в более обыденном, прозаическом аспекте.
Не давая мне опомниться, монстры взяли мои руки на болевой приём и, когда я вынужденно наклонился, сгорбившись как столетняя старуха, подтащили меня к агонизирующему висельнику. Вцепившись омерзительными щупальцами в растрёпанные лохмы, Ксакр наклонил моё лицо так, чтобы оно оказалось в нескольких сантиметрах от головки восставшего и дрожащего от неуместного возбуждения фаллоса умирающего парня. Теперь я не видел лица мученика, перед глазами колебалась его налившаяся кровью и звенящая упругостью плоть. Прошло несколько секунд, и с последним ударом отработавшего, оттикавшего своё сердца беззвучным протестующим криком покидающей тело души и символом вечнозелёной, неумирающей и неистребимой жизни в глаза мне ударил горячий сгусток свежей спермы. Рефлекторные толчки продолжались, ещё две-три молочно-белые струйки достигли моего лица, затем амплитуда спазмов резко уменьшилась, и наконец фонтан иссяк.
— Оставьте его! — долетел, как сквозь сон, намешливый голос Ксакра. Разжав кулаки, он выпустил мои волосы и напоследок заехал мне по уху кулаком.
Уродцы брезгливо расступились, и я получил возможность выпрямиться. Но мне не хотелось ни разгибаться, ни поднимать глаза. Лицо горело от стыда и унижения, дощатый пол уплывал из-под ног. Я не знал, что делать и куда деваться. Разве что самому залезть в петлю.
Мёртвый парень с печальным скрипом тихонько покачивался в петле, его фаллос быстро сморщивался и опадал, словно из него выпускали воздух, стремившийся поспеть за только что отлетевшей душой. Мыча что-то нечленораздельное, я со слезами на глазах тупо смотрел на нечаянную жертву — и вдруг меня как громом поразило.
Господи боже! Как же я мог принять парня за Александра Чернина? Где были мои глаза? Как меня угораздило так нелепо ошибиться?
— Волик! — зорал я в безысходном отчаянии. — Волик!..
Не обращая внимания на мои истошные вопли, невозмутимый Ксакр сунул руку в складки занавеса. Под полом заскрежетало, и в дощатом настиле открылся квадратный люк. Командир монстров издал щёлкающий звук, в котором явственно читалось удовлетворение, и произвёл наполовину утопленной в складках портьеры рукой следующее движение, после чего тело парня с обрывком грязной верёвки на шее полетело в чернеющий проем. С душераздирающим скрипом люк встал на прежнее место.
— Готов! — брезгливо оповестил Ксакр, и сейчас же полутёмный ангар наполнился гомоном, криками и шумом, словно где-то неподалёку рухнула плотина. Отводя душу и разряжаясь, байпасовцы смеялись надо мной и отпускали грубые и циничные реплики, увесистыми камнями летевшими в моё измазанное чужой спермой лицо.
— Убийца! Негодяй!
— А всю жизнь прикидывался чистоплюем!
— Не скажи, Мырк, он ещё в пять лет задумал убить лучшего дружка!
— Вот свинья! Как ловко переключил рычаг!
— Нашёл чему удивляться, Клиск! Похоже, он не раз прислуживал палачам — вот и наловчился!
— Ксакр, разреши сводить доходягу в сортир, пусть ополоснёт свою разбойничью рожу, а то к нему и подходить-то противно!
— Не пускай — водой от этой грязи не отмыться. Ведь он совершил подлое убийство!
— Нет, нет, Суср, покажи ему горшок, а то его вытошнит прямо на палубу!
— Надо же, Крек печётся об убийце!
— Ничего удивительного: он сегодня дежурный по эшафоту! — последнее замечание Ксакра потонуло в общем хохоте зеленокожих ублюдков, сопровождаемом мерзким хлюпаньем байпасов.
Никогда я не был столь жалок и растерян. Они сломали-таки меня, погасили, как смертельно надоевшую смердящую и трескучую парафиновую свечку. Погасили легко — двумя пальцами.
Размазывая по лицу джизму, как размазывает слёзы малый ребёнок, я с невидящим взором стал медленно надвигаться на реготавшего Ксакра.
Тревожно мигая, клубок последовал за мной.
