— Зачем вы это сделали? — словно близорукий студент-промокашка в кабинете строгого ректора, робко спросил я Ксакра, чувствуя себя загнанным в пятый угол и запоздало осознавая, что несу форменную чушь.
Ксакр живо сгрёб меня за грудки.
— Это сделали не мы, а ты! — издевательски произнёс он, дыша мне в лицо алкогольным перегаром. — Посмотрите на этого гуся: не моргнув глазом он за шесть секунд повесил своего земляка, а хочет свалить вину на нас с вами! — кривляясь, как спившийся клоун, притворно посетовал Ксакр и, пару раз хорошенько встряхнув меня, брезгливо оттолкнул.
— Я не убивал, я не убивал, — тупо повторял я как заведённый, едва не плача от обиды и отчаяния.
Жалкие попытки оправдаться вызвали у монстров очередной приступ лицемерного негодования пополам с искренним восторгом. Эти твари рады были поглумиться надо мной.
— Не забивай нам баки, труподел! Убил — имей мужество признаться!
— Что ты стонешь, как в зубоврачебном кресле? С детства мечтал убивать людей, а тут вдруг разнюнился!
— Да он просто водит нас за нос. На жалость бьёт. На самом деле его хлебом не корми, дай прикончить кого-нибудь. Так что ли, лохматый?
— Надо с этим гуманоидом поосторожней, ребята. Он не охнув повесил лучшего дружка.
— Да-а, уж нам-то от него добра не жди, если что.
— Эх, не позавидуешь Лапцу! Такого садиста надо держать в ежовых рукавицах.
Упоминание карлика даже в таком неюмористическом контексте снова высекло искру лошадиного смеха среди чудовищ. Когда смех начал стихать, чей-то негромкий голос мрачно и совершенно серьёзно возвестил из полумрака:
— Зря Лапец согласился вести Лохмача — не сдержать ему такого злобного клиента.
В ангаре воцарилась зловещая тишина. Не стало слышно ни вздохов, ни скрипа сандалий, даже лицевые байпасы перестали шмыгать.
— Кто это сказал? — вкрадчиво спросил Ксакр, уморительно поводя кренделеобразным отростком, словно надеялся учуять говорившего.
— Ну я сказал, — озираясь и переминаясь с ноги на ногу, не совсем уверенно ответил один из монстров.
Все взоры тотчас устремились на него. Я тоже с интересом посмотрел на смельчака. Вот тебе и нелюди!
— Ну, конечно, это ты, Труф! — произнес Ксакр тоном учителя, в очередной раз застукавшего записного двоечника и хулигана с сигаретой в зубах или в нише школьного коридора снимающим трусишки с перепуганной первоклассницы. И надолго замолчал.
Труф не вынес тягостного молчания и хлюпнул байпасом.
Ксакр продолжал держать паузу.
Труф хлюпнул повторно. Я прямо-таки физически ощущал, как остро наивный уродец сожалеет о сказанном.
— Вот что, Труф, — наконец вполне дружелюбно сказал Ксакр, — проводи-ка Лохмача в сортир. Ему надо умыться: в таком виде его не пустят даже на порог Павильона Гнусностей.
Видимо, грубая шутка была весьма хороша по здешним меркам, но на сей раз в ответ раздалось лишь несколько робких смешков. Только один монстр, которого звали Мырком и который смеялся над шуткой Ксакра громче остальных, развязно проговорил:
— Может, галстук Лохмачу повязать для пущей представительности?
— Потерпи, пока это волосатое чучело попадёт на Большой Эллипс, — многозначительно сказал Ксакр и повернулся к Труфу: — Не теряй времени, ясновидец!
Подошедший Труф взял меня за плечо, свёл по лестнице с эшафота и повлёк к неприметной дверце в ближайшей стене. Клубок забежал вперёд, запылав, прямо скажем, нездоровым румянцем. Напрягшись в ожидании очередной подлости, я тем не менее успел заметить лёгкий кивок Ксакра в сторону Мырка и стоящего рядом с ним другого уродца. Отделившись от общей группы, эти двое без лишнего шума двинулись за нами.
Туалет, куда меня ввели, напоминал одно из тех гнусных местечек, что частенько встречаются в третьеразрядных земных забегаловках. Первое, что бросилось в глаза, была огромная ножная или какая там ещё ванна с забитым, по видимому, стоком, поскольку её почти до краёв заполняла вода. Нет, пожалуй, не вода. Вода — так, по крайней мере, показалось мне — составляла лищь ничтожный процент от той невообразимой смеси, что едва заметно колыхалась в ободранной помойной лоханке. На мутной поверхности возникло настоящее саргассово море — фантастический конгломерат из обильно представленных здесь всех возможных видов грязи, дряни, отходов и мусора, обычно сопровождающих жизнедеятельность чрезмерно развитых разумных существ, опрометчиво пошедших по пути технологического развития. Тут были остатки пищи, моча, жидкие помои, мыльная пена, обгорелые спички, размокшие спичечные коробки, обрывки газет и бумаги, окурки, отхарканные сопли, закисшая блевотина и даже дерьмо. Картину довершали полупогружённые в застоявшуюся вонючую жижу два похожих на огромные яичные желтки ослизлых образования, медленно дрейфовавшие в ней.
