— Наслаждаешься видом? — с угрозой в голосе спросил Талли.
— Убийцы часто бывают сентиментальными, — с ленцой пояснил Коротыш, подходя ближе.
Я и глазом моргнуть не успел, как они схватили меня за руки и, разогнавшись, бросили лицом на сетку.
— Это тебе за Коротыша, гадёныш! — тяжело дыша, злобно объявил Талли. — А сейчас будет за меня.
Пока я отскрёбывался от сетки, они подскочили ко мне и отвели метров на пять от забора для повторного разбега.
— Видел ли ты когда-нибудь, как течёт река? — издевательским тоном поинтересовался Коротыш, и жёсткая, как стальное литьё, металлическая сетка со страшной силой ударила меня в лицо.
Я издал короткий болезненный стон и без памяти рухнул на холодную каменистую землю.
Я понуро плёлся за клубком по неширокой грунтовой дороге. С окружающей природой творилось что-то непонятное. Пять минут назад я очнулся валяющимся под сетчатым забором, почувствовав на лице ледяные капли смешанного со снегом дождя, а сейчас вышагивал по абсолютно сухой земле, согреваемый ласковым закатным теплом медленно остывающего красноватого солнца. За это время оно умудрилось перескочить с полудня сразу на закат, который, как и полдень, грозился затянуться на несколько часов.
От нечего делать я прокручивал в голове последние события. Мысли мои возвращались к людям в клетках. Судя по разрозненным репликам могильщиков, эти несчастные находились на Большом Эллипсе. Значит, Эстафета не вышибла их из седла, и после её прохождения они сказали Определителю «нет». Им предоставили шанс одуматься, пустив по Большому Эллипсу. На Эллипсе всё специально обставлено так, чтобы люди как можно скорее сломались и пришли с повинной к Определителю, признав за ним право переписать заново их неправильную, по его представлениям, жизнь. На Эллипсе они, помимо всего прочего, должны были питаться человечиной — в противном случае им грозила голодная смерть. Те, кого я встретил, пытались сопротивляться, пытались оставаться людьми. По словам Талли, они отказывались есть человечину, и я верил, что он говорит правду, ибо люди в клетках находились в последней стадии дистрофии. Я не мог не уважать их всех, как бы они ни относились ко мне, убившему их товарища, и как бы они ни вели себя в неравном противостоянии с могильщиками — настоящими, махровыми садистами.
Я вспоминал парня из первой клетки, которого Чалк приказал отдать на растерзание в отместку за моё, как он это назвал, «хамство», усмотрев ничтожную «сломицу» в моём глазу, но не заметив громадного бревна в своём собственном. Я размышлял о странном кладбище, в котором пересекались маршруты Эстафеты и Большого Эллипса. Здесь идущие по двум различным кругам ада люди попадали в тяжёлое положение. За дерзость, ересь и неповиновение, проявленные находящимся на Эстафете человеком, сразу же наказывались люди с Эллипса — так выкручивались руки и тем, и другим. Делалось всё, чтобы угодивших в лапы Определителя несчастных повязать кровавой круговой порукой. Вроде той, из арсенала подлых приёмчиков, бывших в ходу у почти забытых всеми эсэсовцев. Эти ребята живьём закапывали в землю пленных, отказавшихся заживо закапывать своих товарищей. Поэтому особый интерес вызывал у меня хмурый парень из третьей клетки, не побоявшийся дать отпор садистам. Он явно действовал против Дрыгга в сверхъестественном темпе рабочего ритма — иначе как бы ему удалось избежать прицельных ударов отточенного до толщины молекулы лезвия лопаты? Похоже, человек из третьей клетки был настоящим профессионалом. В течение минуты я продолжал размышлять о храбром парне и вдруг хлопнул себя по задубевшему лбу.
Но ведь я-то тоже профессионал!
Чёрт побери, почему я не сообразил этого раньше? Парень свободно применял свои профессиональные навыки, а это означало, что он выведен из-под опеки карлика или какого-либо другого конвоира, — неважно, в каком виде к нему приставленного: в естественном или трансформированном, как Лапец, в клубок-колобок.
