Господь с тобой, Гуттаперчевая Душа, неужели ты в самом деле пойдешь на всё?! Неужели те двадцать-двадцать пять лет твоей прежней сумбурной, нескладной и полной мучительных ошибок жизни, которые одним махом срежут магические временны́е «ножницы» матушки Вомб, стóят того, чтобы ты расчеловечился, вступив в ряды людоедов и совершив другие мерзкие поступки, годящиеся только для Павильона Гнусностей? Задавая себе этот полный подводных камней, минных полей и ловчих ям вопрос из разряда «уловки двадцать два», я уже давно ответил на него утвердительно, потому что с юных лет на дух не переносил всякого рода тиранов, вождей, правителей, начальников, наставников и тому подобное собачье дерьмо. Я не любил, когда вмешивались в мою жизнь, тем более распоряжались и управляли ею. И меня тянуло на «харч», на двенадцатитактный «блюз» от одной лишь мысли о том, что мне придётся жить по матрице Определителя, которого я мысленно называл Главным Бабуином. Плясать под чужую дуду — в этом мне, наивному Ивану Дураку, виделся самый страшный грех. Может, некоторые и были бы рады влезть в удобную шкуру мучного червя или безропотно принять сытную роль денщика и мальчика на побегушках, имея к тому же веские оправдания в виде ссылок на неодолимую силу, что снимало со сделавшего выбор человека всю ответственность за вынужденный поступок. Но я ещё хотел потрепыхаться, побороться за независимость и свободу, пусть бы они и были нужны мне как пятое колесо телеге.
Оценивая иллюзорные шансы, сулимые выходом на Большой Эллипс, я ни на минуту не забывал о примитивном плане борьбы с клубком, составленным по дороге в Павильон Гнусностей. «Да, Гуттаперчевая Душа, — с горечью внутренне усмехнулся я, — тебе осталось преодолеть всего два этапа Эстафеты. Каждый раз ты даёшь слово не ослаблять нажим, держать хвост пистолетом и быть молодцом. И всякий раз ты срываешься, попадая в очередной сюрреалистический балаган, где тебе нарочно запудривают мозги, вешают на антенны дерьмо, выхолащивают душу и запугивают, запугивают, запугивают…
Вот и тупые могильщики вызвали у тебя неподдельный псевдонаучный интерес, ты настолько увлёкся изучением этих ублюдков, что напрочь забыл о своих наипервейших обязанностях прессинговать клубка по всему полю, вернее, по всему погосту. Сейчас клубок подведёт тебя к четвёртому этапу Эстафеты, к очередному «питательному пункту марафона», так что смотри, бродяга, держи себя в ежовых рукавицах…»
Уже отгромыхали невидимые засовы, а передо мной лежал всё тот же буколический пейзаж, в котором не ощущалось и следа присутствия человека и вообще цивилизации, даже такой гнилой, как Мир Определителя. Мы перемещались на запад, на закат, а это на жаргоне Исполнителей означало отдавать концы, идти на тот свет. Клубок с прецизионной точностью выдерживал заданную скорость, бесстрастно проглатывая расстояния, а я наслаждался временнóй передышкой. Низкое закатное солнце светило прямо в глаза, и потому очередной «питательный пункт марафона» возник впереди совершенно неожиданно, будто резко выдвинутый из складок ландшафта всесильной рукой Определителя.
Это был большой сарай с плоской крышей и примыкающим к нему навесом на тонких деревянных столбах. Под навесом хранилось никак не меньше целой рощи деревьев, изрубленных на дрова. Примерно половина дров была уложена в поленницу, протянувшуюся вдоль боковой стены сарая. Другая половина в виде хаотичных груд и куч занимала большую часть перекрываемого навесом участка земли. Рядом, на открытом месте, на тёмном пятне золы от старого костра лежали сложенные колодцем свежие дровишки. Над ними на массивной разлапистой подставке возвышался вместительный сейф (?) или несгораемый шкаф с характерным штурвалом и Т-образной ручкой на закрытой в данный момент дверце.
