Около незажжённого костра с несчастным видом восседал на деревянном ящике полуобнажённый жирный человек. Его топорно проработанная голова имела такие внушительные габариты, что великолепно подошла бы для затыкания пробоин на морских кораблях. Тёмные курчавые волосы обрамляли огромную плешь, на которой свободно могла разместиться реклама лучшего средства против облысения или так называемый гугол — число «десять» в степени «десять» в десятой степени, притом в развёрнутом виде. Маленькие поросячьи глазки под иссечёнными застарелыми шрамами и швами бровями; большой, с горбинкой, однако с чрезвычайно сильно приплюснутым кончиком нос; толстые, «развесистые» губы; изорванные и помятые, словно жёванные коровой уши известного типа «цветная капуста» и массивная квадратная челюсть, несколько дней не лобызавшаяся с бритвой, — так выглядело его лицо, где всё, кроме губ, выдавало в человеке старого боксёра-профессионала. Впрочем, здесь эти приметы мало что значили, детина мог быть кем угодно. Вообще он сильно смахивал на стареющего педрилу в фазе начинающегося климакса, на мясника или палача на пенсии. Мышцы его, носящие следы былой накачки, затянуло безвольным жирком, в полном соответствии с законом Ньютона скопившимся в области живота и утопившим пупок, оказавшийся как бы в дальнем конце тоннеля, куда свободно можно было воткнуть, например, сигару. Плечи, руки, грудь и — я заключил сам с собой пари десять к одному — невидимая пока мне спина заросли такими же чёрными и курчавыми, как и на голове, волосами, спутавшимися подобно тропическому подлеску, сквозь который можно продраться разве только с помощью мачете. Из одежды на человеке были одни лишь холщовые штаны, из-под обшлагов которых выглядывали босые грязные ступни.
Мячиком перепрыгивая через разбросанные повсюду поленья, клубок подкатился к детине. Тот со скучающим видом посмотрел на квазикарлика, затем поднял глаза на меня.
— Эстафетчик? — спросил он слюнявым голосом, едва не пуская пузыри.
— Эстафетчик, — не стал разуверять его я.
— Как зовут? — Он вытащил из кармана огромных, как Галактика, штанов пачку сигарет.
— Ольгерт Васильев, — назвал я своё имя, звучавшее в этом гнусном мирке как классическая музыкальная строка среди какофонии наркотизированного авангардистского джаза.
— А-а, Лохмач, значит. — Он сунул в рот сигарету и прикурил от потешной зажигалки, в утрированном виде изображавшей байпасовца. — Можешь называть меня Глутом.
Я исподволь осматривался, гадая, какие мерзости и гнусности могут гнездиться в дровяном складе. По крайней мере, снаружи он выглядел совершенно обыденно и отнюдь не зловеще и не таинственно. Да и дрова пахли хорошо.
Глут выпустил в мою сторону длинную струю вонючего дыма.
— Что-то вы с Лапцом запоздали, — сварливо прошлёпал он мокрыми губами.
— Настоящие мужчины никогда никуда не торопятся, — спокойно ответил я, испытывая неодолимое желание услышать звук, который получится, если по лысине Глута дать хороший щелбан с оттяжкой.
— Ишь ты! — ухмыльнулся Глут. Он помолчал, с интересом разглядывая меня и собираясь с мыслями. — Однажды мой мальчишка, хулиган каких мало — ну прямо вылитый ты в детстве! — подразнил одного очкастого типа на улице: сказал ему, что его, понимаешь, отец, то есть я, сегодня в пять часов будет этого типа трахать, — начал Глут без видимой связи с предыдущим. — А тот возьми да и погонись за сынишкой. Малец сдуру побежал домой, и прохожий нагнал его у самых дверей. Взял моего пацана за ухо, позвонил в дверь и, значит, давай мне жаловаться: ваш сын, говорит, сопляк этакий, мне сейчас на улице сказал, что вы меня сегодня в пять часов трахать будете. Примите, дескать, меры и всё такое. — Глут прервался, сделал мощную затяжку и продолжал: — Ну, я сунул ему под нос часы и говорю: «Чего же вы, мол, так рано — сейчас только половина третьего!». — Глут мерзко захихикал. — Пока этот идиот разевал варежку, я ему съездил по очкам, а потом отправил вниз считать ступеньки. Он, значит, пересчитал их все до одной, встал на площадке — плащ в кошачьем дерьме, очки разбиты, сам чуть не плачет — и грозит снизу кулаком: «Подождите у меня!». Ну, я ему тогда и выдал: «Подожду, подожду, не сомневайся: настоящий мужчина, мол, никогда никуда не торопится!» — Глут закончил рассказ и довольно заржал, обнажив жёлтые, через один в примитивных коронках, зубы.
Похоже, я был сотым или тысячным человеком, которому он пересказывал эту пошлятину, и, чтобы сменить тему, я указал на металлический ящик и спросил:
— Это что?
— Это? — сплюнув, переспросил Глут. — Отвечаю специально для тех, кому выписывают очки, а они их не носят: это несгораемый шкаф.
В другой раз я бы выписал пару свингов его телячьей башке и за счёт фирмы бутылку свинцовых примочек как залог дальнейшего плодотворного сотрудничества, но клубок исправно нёс свою нелёгкую службу, и пришлось жирняге остаться без невкусного лекарства.
— Собираетесь испытывать огнём? — проглотив издёвку, поинтересовался я.
