Самый далёкий тыл полностью

– Не плачь, Алёша, – сказал он. – Скажи лучше, исполнилась ли твоя мечта? Стал ли ты журналистом? Беседовал ли ты с теми, кто двигает народы и общества, – с лидерами, вождями и тиранами?

И с этими словами его лицо покрылось туманом и скрылось; а вместо него появились странно искажённые лица каких-то людей, как будто знакомых мне в моей прошлой жизни.

– Это те знаменитые лидеры, вожди и тираны, которых ты интервьюировал? – спросил с презрительным смешком отец. – Они не выглядят как лидеры. Они похожи на полубандитов.

– Нет, папа, ты ошибаешься; они не полубандиты. Они самые настоящие стопроцентные бандиты!

– Я не могу распознать их после всех этих лет. Кто этот тип с преступной физиономией?

– Иль Дуче Бенито Муссолини.

– Я помню, он был итальянским социалистом, верно? А потом, помнится мне, он вдруг стал фашистом.

– Папа, вполне возможно, что завтра он перейдёт из Partito Nazionale Fascista назад, к социалистам. Эти партии взаимозаменяемые.

– Уже хорошо, что память мне не изменяет, и я помню его бандитское лицо с выдвинутой вперёд челюстью. Но я совершенно не в состоянии узнать вот эту клоунскую физиономию с чарличаплинскими усиками и идиотской прядью волос поперёк лба…

– Это Адольф Гитлер. Немецкий канцлер. Фюрер.

– А-а, так он уже канцлер!? Я помню, он был крикливым наци, помешанном на евреях… А этот китаец или кореец? Никогда не видал его жирную харю.

– Мао Цзэдун. По всей вероятности, будущий китайский коммунистический император.

– А вот этот джентльмен в пенсне? Похож на преуспевающего американца.

– Он и есть преуспевающий американец, – сказал я. – Ты должен его помнить. В тридцать втором, в разгар всемирной депрессии, его выбрали президентом…

– Помню, помню! Франклин Делано Рузвельт. Он что – тоже бандит?

– Нет, он не бандит, но чудовищный лгун и лицемер, способный вонзить кинжал тебе в спину и при этом торжественно сослаться на американскую конституцию.

– Ты интервьюировал всех этих типов?

– Да, всех пятерых.

– Я насчитал только четверых.

– Папа, – сказал я, – мы с тобой пропустили пятого – твоего давнего врага, Иосифа Сталина.

– А-а! – вскричал отец. – Так ты встретился с ним лицом к лицу? Тебя не вырвало сразу же после интервью? Ты не забыл вымыть свои руки после рукопожатия? Как ты себя чувствовал, пожимая его руки, залитые кровью миллионов?

– Я не забыл, – промолвил я, следя в тревоге, как лицо отца скрывается под новой волной тумана.

– Папа! – закричал я.

Но ответа не было. Вместо отца из глубины тумана выдвинулось смуглое морщинистое лицо человека, обнажавшего в улыбке два ряда неровных, испачканных никотином зубов.

СТАЛИН…

У меня сильно кружилась голова, но даже в этом состоянии я помнил, как несколько месяцев тому назад два полковника НКВД ввели меня в кремлёвский кабинет Сталина для пятнадцатиминутного интервью. Я задал Вождю пять вопросов, заранее утверждённых вездесущим Лаврентием Берией, и получил пять кратких ответов. Затем я пожал мягкую влажную руку Величайшего Гения Всех Времён и Народов и покинул кабинет в сопровождении тех же полковников НКВД.

Я знал, что Сталин искусно культивирует свой богоподобный образ в глазах советских людей – и одним из способов достижения этой цели было появление его слов в печати какможно реже. А когда он изредка обращался к своим подданным или давал интервью, его предложения всегда были подчёркнуто краткими, высказанными простейшим языком, понятным каждому советскому человеку и оседающим в его памяти словно обращение пророка.

Он сказал мне, что он глубоко уважает его «дорогого друга и союзника, президента Рузвельта», и что «узы взаимной дружбы и уважения между советским и американским народами являются нерушимыми», и что «советский народ никогда не забудет мощную и дружественную руку Америки, протянутую к нам в минуту грозной опасности».

Я на самом деле тщательно вымыл свои руки в кремлёвском туалете под неусыпным надзором двух чекистских полковников, стоящих за моей спиной. Затем я с облегчением покинул кремлёвскую крепость, твёрдо надеясь, что я никогда больше не увижу Великого Вождя Мирового Пролетариата…

Но сейчас, в зыбком мареве тумана, я увидел себя вновь в том же кремлёвском кабинете, где я впервые встретился с Вождём.

Сталин сидел, откинувшись на спинку кресла. Его привычный полувоенный френч был расстёгнут. Он спокойно покачивался в кресле и говорил тихим голосом, с явным грузинским акцентом: