Инь шла, старательно шаркая ногами, как Моня, но каждый шаг отдавался в груди. Совсем как русалка, что поменяла голос на ноги, и шла будто по острым ножам. То и дело оглядывалась, косилась по сторонам, опасаясь, что кто-то заметил, как качает бедром, как зажат взгляд, как машинально поправляет несуществующий локон.
Сутулясь и опустив взгляд, Инь словно спускалась в дантовский ад, где ждут чудовища – Рафик, Таток и Тасёк. Учуют ее, как волки кровь, дай им для этого повод. Вдруг что-то не учала, упустила какую-то мелочь, деталь и чем-то выдаст себя?
Вдалеке показалось здание школы – угрюмое, как тюрьма, с облупившейся краской на стенах. Оттуда уже слышен гам и радостный визг, а Инь почувствовала, как желудок сжимается. Судя по всему, там сотни людей без подобных проблем, почему же они есть у Мони?
Она остановилась, сжимая лямки рюкзака так сильно, что побелели костяшки пальцев. На миг ей захотелось развернуться и бежать обратно, к Юле, в ее розовую комнату под одеялко, где тепло, безопасно, ну и всё остальное…
Но Инь знала, что так сделать не может. Она должна стать Моней – ради Юли, ради себя, ради того, чтобы выжить в чужом мире и теле. Какой-то иррациональный, животный от него унаследован страх. Даже в Сансаре не так жутко, как здесь. Но мальчик не виноват, что он псих.
Инь сделала глубокий вдох, опустила голову, как учила Юля, и шагнула вперед, чувствуя, как земля под ногами превращается в раскаленную лаву, а воздух – в ядовитый туман. Вдруг появилось предчувствие, что она не выберется отсюда живой.
Вахтерша, как Цербер на вратах ада, смерила подозрительным взглядом, заставив Инь вздрогнуть и опустить плечи. Но, увидев мешок со второй обувью, подобрела и натянула улыбку:
– Болел, что ли?
– Да, – кротко ответила Инь, чтобы закончить беседу как можно быстрее. Прошмыгнуть бы мимо незаметно и шустро, но нет – бабуся любила почесать языком.
– Так ты не знаешь? – перешла та на шепот. – Про Агафонова?
– Нет, – насторожилась Инь. То, что это Тасёк, помнила благодаря памяти Мони.
– Помер! Давеча схоронили! – торжественно объявила вахтерша. – А ведь я говорила, и вот оно что… Упокой его душу…
– Как помер?
– Как-как… Как все алкоголики и наркоманы. И эти… как его… – она помяла губами, вспоминая нужное слово, – геймеры! Прям за компютером, бедняга, издох, прости господи… – Не смогла она скрыть улыбку.
– А… понятно.
– Так что ты там тоже… – погрозила костлявым пальцем ему. – Смерть рядом ходит! Чай неспроста!
Инь растерянно кивнула и пошла в раздевалку, чувствуя на себе цепкий, проницательный взгляд. У двери обернулась – старуха продолжала как-то странно смотреть и, казалось, видит насквозь.
Но Моня непостоянен, как ветер весной. Для аутиста – обычное дело. Но тогда что? Походка, жесты, глаза? Возможно, после Юли всё еще пахнет ванилью. Или мускусом, раз осталась без душа, где его можно смыть.
Остановившись, Инь принюхалась, но ничего не почувствовала. В этом теле доступный диапазон запахов слишком узок. Обоняния совсем будто нет. Да и цвета намного беднее. Есть только красный, а кораллового, бургунди, гранатового и еще пары десятков тонов и оттенков для мужчин не существуют вообще. Они, как демо-версия, где опции урезаны до рациональной простоты во всех сферах. Неудивительно, что живут мало и глупо. Эволюция экономит на них.
Вот, как этот Тасёк. Как-то он загадочно умер. Перепил энергетиков или паленой спиртяги поди. Туда ему и дорога…
Вспомнив улыбку вахтерши, Инь почувствовала к ней даже симпатию. А вот сочувствия и жалость к покойному в себе не нашла. Скорей облегчение, что одним врагом меньше. Жаль, не Рафик, но и так хорошо.
«
Лениво прислонившись к стене, он держал в руке мятую сигаретную пачку. Долговязая фигура, чуть сутулая и угрожающая, почти на голову выше Татка, что стоял рядом и считался высоким. Острые, вырезанные точно ножом, скулы делали лицо слегка азиатским, а темные глаза – умные и блестящие, как у оленя, лениво шарили по раздевалке, пока не увидели Моню.
– О, какие люди… – ухмыльнулся Рафик криво и хищно, как делал всегда, когда чувствовал слабость. Оттолкнувшись от стены, он шагнул и расставил руки, преграждая дорогу. Ухмылка расползлась еще шире, обнажив уже прокуренные желтые зубы. – Где же ты, родной, пропадал? Мы же скучали.
Инь замерла. Сердце билось в груди, как у насмерть перепуганной птички, а мозг боролся с нарастающей паникой, лихорадочно соображая, как себя повести. Это уже красная линия, делать что-то придется.
Промолчать и отвести взгляд, чтобы не нарваться? Или посмотреть в глаза, дерзко ответить? Оба варианта одинаково плохи.
В первом случае будет уничтожено всё завоеванное наследие Мони. Последнее время от него отступились и уже не трясли – молчаливое признание новой ступеньки социальной иерархии после бескровной победы. Почувствовав тестостерон и оценив перемены, решили не связываться.
