Звонок прозвенел, как погребальный колокол. В дверях нарисовался Таток – вопросительно, с глумливой ухмылкой, посмотрел, найдя взглядом. Его глаза, подленькие и злые, блестели, как у Табаки, лебезящего перед Шерханом.
Инь подняла руку и показала ему средний палец. Он чуть заметно дрожал, но стоял решительно твердо.
Ублюдок пожал плечами и скрылся за дверью.
Как только Инь дала свой ответ, чуть отпустило. Мандраж больше не бил. Она почувствовала странное спокойствие – холодное как лед, но хрупкое, как стекло. Теперь ход за ней.
Прозвенел звонок, но она на урок уже не пошла, а переходила с этажа на этаж, наматывая на автопилоте круги.
Один… Второй… Третий…
Все на уроках, и шаги гулко отдавались в пустых коридорах. Инь шла, привыкая, к чему быть готовым нельзя, а движение было единственным, что могло успокоить.
Когда Инь встала у дверей, за которыми сидел класс Рафика, ее снова стал бить озноб. Сжав в руке вилку, она стояла, упершись лбом в стену. Она приятно холодила кожу, за которой будто кипел и плавился мозг. В нем уже шел кошмар: Рафик хватает Юлю, тащит в подсобку, а ее крики эхом разносятся по пустым коридорам. И некому будет помочь.
Звонок прозвенел, Инь подождала, когда все выйдут, и заглянула в класс.
Он пустой, Рафика нет.
Сердце закололо, забилось, и она торопливо набрала номер Юли.
Длинные гудки. Трубку не взяли, а Инь звонила и звонила, надеясь на чудо.
Закусив до крови губу, она бросилась на другой этаже в класс, где учился Таток. Рванула дверь – за ней посмотрели на нее с изумлением – десятки глаз любопытных или совсем равнодушных.
Простонав, Инь осела на пол, всё еще сжимая вилку в руке. Страх как удавка. Вновь набрала номер.
Там длинные гудки в такт ее сердцу.
Она бросилась к вахтерше, но ее только что сменила другая: «Нет, не знаю, кто входил-выходил. Не мое это дело».
Инь перепуганной птицей заметалась по школе, открывая все классы подряд. Проверила раздевалку, спортзал, где пахло потом, и никого не нашла. Там и просидела еще два урока, пока, наконец, из-за угла не появилась Таток и Рафик.
Встав, она прижалась к стене, держа за спиной руку. Раф, изобразив вздох сожаления, достал и показал смартофон. Там кто-то тяжело так дышал, но экран бликовал, и от волнения Инь там ничего не увидела.
Заметив это, Рафик довольно осклабился и тихо сказал:
– А как подмахивала! Да сам всё увидишь, я тебе перешлю.
А Таток, всё с той же ухмылочкой, протянул ей что-то еще в кулаке.
Медленно, как бы неохотно, раскрылась ладонь – исцарапанная, со следами укусов. В ней лежит тряпочка – белые трусики в красный горошек.
Инь взяла их и, резко развернувшись, молча ударила, воткнув вилку в глаз. Таток рухнул, даже не вскрикнув. Кровь, горячая и липкая, залила лицо.
Рафик бросился сразу, но она, не думая, тыкнула снова, целясь в горло и шею. Он уклонился и через руку ударил в ответ.
В черепной коробке будто разорвалась граната. А потом свет погас. Но и тьмы там не было тоже. Как и того, кто мог бы сказать «есть» или «нет».
Моня сидел на охапке прелой соломы, прижав колени к груди, и смотрел на коптящую свечку – ее хватало на пару часов, а на день давали только пять штук. Или на два?
Окошка здесь нет, и время тянулось каким-то особенным образом, поэтому его ощущению не стоило верить. Миску с едой приносили по-разному, и внутренние часы давно сбились.
Возможно, прошла неделя и больше. В столь маленькой камере, она как год жизни на воле. Если встать, то сырой потолок задеваешь макушкой, а на прогулки тут не водили. Стены, покрытые пятнами плесени, пахли мышами и гнилью. Моня дрожал даже во сне, то ли от холода, проникавшего в кости, то ли частых кошмаров.
Их сюжет мог быть разным, но заканчивался всегда одинаково плохо. Видения приходили к нему, точно призраки, и тогда эта жуть становилась реальной. Персонажи всё те же: Юлька, Раф, Сири и Роби. За ними маячила еще чья-то неясная тень, словно державшая ниточки всех этих кукол. Она всегда ускользала, и Моня не мог ее рассмотреть, хотя догадки, разумеется, были.
Его посадили, как ведьму и «Черную Блядь», но не требовали признаний в грехах вроде ереси или поедания невинных младенцев. Вероятно, преступления и так очевидны, поэтому не утруждали себя доказательством. «Искателя» можно изолировать, но не убить насовсем, а его таковым до сих пор и считали. В тюрьмах каждая камера была маленьким кладбищем, поэтому разбивать себе голову – не вариант.
Одиночество и тишина, нарушаемая лишь писком мышей, сами уже были пыткой. Это медленно сводило с ума, растягивая минуты в почти бесконечность. «Искатель» мог просто выйти, бросить аккаунт и продолжать спокойно и счастливо жить в своем мире, забыв о Сансаре. Местных бы пытали, судили, назначили бы срок или казнили. Моня же, видимо, теперь был ни тем ни другим, но об этом не знали.
