«Не сгнить в могиле, жить в памяти грядущих поколений, увековечить свое имя, возродиться в будущем – вот чего жаждет человечество с древних времен. Ибо исполнение всех этих желаний – прямая дорога в рай. Однако для истинно верующего желания эти – суета сует. Ведь возродиться – значит снова стать самим собой. А это никак не связано ни с желанием, ни с надеждой, это непреложная истина, которую дано познать истинно верующему. И не все ли равно – лежать в могиле св. Иннокентия[61] или быть погребенным в песках Египта. Главное, радоваться собственной вечности – будь то в тесной могиле размером в шесть футов или в гробнице Адриана[62]. Смирись и будь готов к тому, что тебя ждет».
Идя не спеша по улице, Сансиро прочел это в заключительной главе «Хайдриотафии». Он слышал от Хироты, что автор этой книги – известный писатель и великолепный стилист и что это его сочинение – самое блестящее из всего им написанного. Правда, рассказывая это, Хирота, смеясь, заявил, что сам он придерживается несколько иного мнения. Да и Сансиро, признаться, не увидел в этой книге никакого блеска. Тяжеловесные фразы, очень странное употребление слов, туманно выраженные мысли – впечатление такое, словно осматриваешь старинный буддийский храм. Чтобы прочесть и как-то осмыслить один этот отрывок, понадобилось несколько кварталов пути. И то многое осталось непонятным.
Прочитанное вызвало в Сансиро смутное чувство, близкое к сентиментальности, как если бы в Токио донесся слабым эхом удар в колокол Большого Будды в Наре. Именно это чувство, а не смысл, доставило Сансиро удовольствие. Ведь он никогда еще глубоко не задумывался над вопросами жизни и смерти – слишком молодая и горячая кровь текла в его жилах. В этом чувстве, собственно, и выразилась истинная сущность Сансиро…
По дороге к Харагути Сансиро встретил похороны. За маленьким гробиком, завернутым в белоснежное полотно, шли двое мужчин в хаори. К крышке гроба была прикреплена красивая игрушка – ветряная мельница с пятью вращающимися разноцветными крыльями. «Красивые похороны», – подумал Сансиро, когда гробик с игрушечной мельницей остался позади.
Сансиро так же безучастно глядел на чужие похороны, как на чужое сочинение, которое держал в руках. Но если бы ему предложили смотреть безучастно на Минэко, он непременно удивился бы. Он не смог бы смотреть на Минэко глазами постороннего, хотя не отдавал себе в этом отчета. Одно было бесспорным: в чужой смерти он ощутил красоту и умиротворенность, красота живой Минэко несла ему страдание. Сансиро почему-то думал, что, если будет идти все время прямо, к своей судьбе, даже мысленно, даже во сне, не отклоняясь в сторону, он избавится от страдания. И он шел все вперед и вперед. На похоронную процессию Сансиро смотрел сейчас издалека, как на картину, сожалел о безвременной кончине, но не скорбел, а испытывал приятное чувство, как при виде чего-то красивого.
Свернув на улицу Акэбоно, Сансиро увидел большую сосну, видимо, о ней ему и говорили, когда объясняли, как отыскать дом Харагути. Однако дом, у которого она стояла, оказался не тот. За ним была еще сосна, а дальше – еще и еще. «Прекрасное место», – подумал Сансиро, прошел мимо множества сосен, свернул налево и очутился перед живой изгородью с красивыми воротами. На воротах висела табличка из темного и очень твердого дорогого дерева, на которой зеленой масляной краской было написано имя Харагути, причем с такой изысканностью и витиеватостью, что не разберешь – иероглифы это или узоры. Тропинка от ворот к дому не была обсажена ни кустами, ни цветами, лишь поодаль с обеих сторон были разбиты газоны.
