– Что-нибудь случилось, Сатоми-сан? – спросил он.
– Нет, ничего.
Просто не верилось, что это голос Минэко, так тихо и неподвижно она стояла.
– Кстати, о выражении лица, – продолжал Харагути. – Оно есть не что иное, как проявление души. И именно его изображает художник, а не самое душу, но в нем, собственно, и проявляется богатство души… Да, это, пожалуй, верно. Богатство души, которое никак не проявляется, находится за пределами возможностей художника, и с этим приходится мириться. Таким образом, мы рисуем только плоть. Однако плоть, не имеющая души, мертва, и рисовать ее бессмысленно. Взять, к примеру, глаза Сатоми-сан… Я их рисую вовсе не для того, чтобы отразить ее душу. Мне нравятся именно глаза. Их разрез, густая тень тяжелых ресниц, глубина зрачков – все это я стараюсь изобразить до мельчайших подробностей, из которых и складывается выражение лица. Если же оно не получается, значит, я либо не так, как надо, положил краски, либо исказил само изображение. Третьего не бывает. От красок и изображения, собственно, и зависит выражение лица, и с этим приходится считаться.
Харагути снова отступил от холста и смотрел то на Минэко, то на портрет.
– Что-то вы не в себе сегодня, – сказал он наконец Минэко. – Устали? Если устали, прекратим…
– Нет, нет.
Харагути снова подошел к картине.
– Хотите знать, почему я выбрал именно глаза Сатоми-сан? Так слушайте… На Западе красавиц непременно рисуют с огромными глазами, даже забавно. А вот в Японии – с узкими. Вспомните хотя бы Каннон-сама[63], маски Отафуку[64], маски но[65] и, наконец, самые выразительные в этом смысле лица красавиц, запечатленных в укие-э[66]. У всех у них глаза узкие, как у слона. Столь различный критерий красоты на Западе и на Востоке на первый взгляд может показаться странным, на самом же деле все очень просто. Европейские женщины – большеглазые, поэтому большие глаза и являются мерилом красоты. У японок же глаза маленькие, японские женщины – словно из семейства китовых… Пьер Лоти[67], например, конечно, в шутку спрашивал, как могут японки открывать глаза. Эта национальная особенность, естественно, отразилась и на эстетическом вкусе. Больших глаз у японок не бывает, и идеалом для нас служат глаза узкие. Их высоко ценят и рисуют на своих картинах Утамаро и Сукэнобу[68]. Но когда европейский художник берется изображать такие глаза, то, как бы он ни старался подражать японскому стилю, женщина у него получается слепой и впечатление производит весьма неприглядное. В Японии не сыщешь такого лица, как у рафаэлевской Мадонны, а если и сыщешь, оно не будет японским… Поэтому-то мне и пришлось побеспокоить Сатоми-сан… Сатоми-сан, еще немного.
Минэко не ответила и продолжала стоять, не двигаясь.
Надо заметить, что Сансиро слушал художника с интересом. Этот интерес возрос бы во сто крат, если бы внимание юноши не отвлекала Минэко, которая занимала сейчас Сансиро гораздо больше, чем рассуждения художника и даже сама картина. Слушая Харагути, Сансиро не сводил глаз с Минэко. Она была до того хороша в своей неподвижности, что, казалось, пленила саму природу, которая тоже застыла на какой-то миг. Есть в неизменности вечное утешение. Но тут вдруг Харагути, слегка склонив голову набок, спросил девушку, что с нею. Сансиро даже испугался. Быть может, художник хочет сказать, что уже не в силах запечатлеть столь изменчивую красоту?
А девушка и в самом деле как-то потускнела, в уголках глаз затаилась неизбывная грусть, будто и впрямь с нею что-то случилось. Сансиро ощутил, как исчезли мир и покой, которыми так и веяло от этой живой картины. «Уж не я ли причина такой перемены?» – мелькнуло в голове у юноши. И сразу же его душу затопило острое чувство, в котором целиком сказалась его натура. Он уже не мог спокойно, с легкой грустью созерцать эту изменчивую красоту. Неужели это его приход так подействовал на Минэко? Чувство было неожиданным и новым.
Харагути наконец отложил кисть.
– На сегодня хватит. Совсем не клеится!
Минэко уронила веер, взяла с кресла хаори и, надевая его, подошла к Харагути.
– Устали? – спросил художник.
– Устала, – запахивая хаори и завязывая шнурок, словно эхо повторила Минэко.
– Да и я, честно говоря, устал. Завтра продолжим, если почувствуем себя бодрее… Не торопитесь, попьем чайку.
Сумерки еще не наступили, но Минэко отказалась остаться, сославшись на дела. С нею ушел и Сансиро. В условиях Японии остаться наедине с девушкой не так-то просто, и Сансиро решил воспользоваться представившейся возможностью. Однако надежды его не оправдались. Минэко отказалась погулять с ним по тихой, почти безлюдной улице Акэбоно. Через живую изгородь они вышли на большую улицу.
– Харагути-сан, видимо, был прав. У вас в самом дело что-то случилось?
