– Напрасно вы не пришли в более легком кимоно, Сатоми-сан. Мне было бы легче вас писать, а то делаю все по догадке, не слишком ли смело с моей стороны?
– Мне очень жаль, – отозвалась Минэко.
Харагути ничего не ответил, снова подошел к холсту и продолжал:
– Так вот, поняв, что жену не так-то легко спровадить, приятель сказал ей: не хочешь – не уходи, живи здесь, сколько душе угодно, я сам уйду… Пожалуйста, Сатоми-сан, встаньте на минутку и взгляните сюда. Веер не нужен. Просто встаньте. Вот так. Благодарю… Тогда жена и говорит: что же я буду без тебя делать? А мне что за дело, – отвечает приятель. – Хочешь – выходи замуж.
– Чем же это кончилось? – спросил Сансиро.
– Да ничем, – ответил Харагути и пояснил свою мысль: – К браку следует относиться серьезно. Ни сходиться, ни расходиться просто по капризу нельзя. Возьмите, к примеру, Хироту-сенсея, возьмите Нономию-сан, возьмите Сатоми Кёскэ-кун и, наконец, меня. Ни один из нас не женат. И чем больше будет чересчур самостоятельных женщин, тем больше будет холостяков. Эту самостоятельность общество должно ограничивать, чтобы не появлялись холостяки.
– Кстати, мой брат скоро женится, – сообщила Минэко.
– В самом деле? Что же будет с вами?
– Не знаю.
Сансиро и Минэко обменялись взглядами. Минэко улыбнулась. Поглощенный работой Харагути пробурчал себе под нос: «Не знаю, не знаю… Тогда…»
Улучив момент, Сансиро подошел к Минэко. Девушка откинулась на спинку кресла, где висело ее хаори с очень красивой подкладкой, рассыпав по нему свои прекрасные волосы. Воротник кимоно распахнулся, открыв шею, но Минэко это было, видимо, безразлично – так она устала.
В кармане у Сансиро лежали тридцать иен, непостижимым образом связывавшие его с Минэко, в это Сансиро твердо верил. Только поэтому он до сих пор не возвращал ей деньги и решил сделать это именно сейчас. Отдалится она от него, когда это связующее звено перестанет существовать, или, наоборот, приблизится? Следует заметить, что Сансиро был несколько суеверен.
– Сатоми-сан! – обратился он к Минэко.
– Что? – откликнулась девушка, подняв глаза на Сансиро и сохраняя при этом совершенно невозмутимое выражение лица. Сразу было видно, что она устала.
– Раз уж я здесь, кстати, верну вам… – произнес Сансиро, сунув руку в карман.
– Что вернете? – спросила девушка все так же вяло, в то время как Сансиро мучительно раздумывал, как ему поступить. Наконец он решился:
– Верну деньги, которые недавно занял у вас.
– Ну, сейчас это совсем некстати, – ответила девушка, не вставая с кресла, все с тем же безразличным видом. Сансиро еще не до конца осмыслил ее слова, как за спиной у него раздался голос Харагути:
– Ну что, поработаем еще немного?
Оглянувшись, Сансиро увидел, что Харагути стоит с зажатой в пальцах кистью и с улыбкой на них смотрит, свободной рукой пощипывая бородку. Минэко взялась за подлокотники и выпрямилась, собираясь встать.
– Еще долго? – тихо спросил Сансиро.
– Около часа, – так же тихо ответила Минэко. Сансиро снова занял свое место у круглого столика, Минэко стала позировать, а Харагути, закурив трубку, взялся за кисть и, не оборачиваясь, сказал Сансиро:
– Огава-сан, посмотрите, пожалуйста, в глаза Сатоми-сан.
Сансиро послушался, но Минэко вдруг опустила веер, повернулась к окну и стала смотреть в сад.
– Так не годится. Если вы будете смотреть в другую сторону, дело не пойдет. Только-только начал писать, а вы…
– Зачем же вы изволите говорить то, что к делу не относится? – повернулась к нему девушка.
– Я ведь не шутил, – оправдывался Харагути. – Просто нужно было кое о чем спросить у Огавы-сан.
– О чем же?
– Сейчас скажу, только, пожалуйста, примите прежнюю позу. Так. Еще чуть-чуть локти вперед… Скажите, Огава-сан, уловил я выражение глаз оригинала?
– Я в этом мало разбираюсь, – ответил Сансиро, – но все же хочу у вас спросить. Вот вы каждый день пишете, но разве не меняется выражение глаз у того, кого вы пишете?
– Конечно, меняется. Мало того, меняется и настроение художника. Казалось бы, каждый день надо начинать сначала. Но, как ни странно, изображение получается довольно точное и законченное. Вы спросите, почему…
Говоря все это, Харагути смотрел на Минэко и не переставал работать кистью, чем вызвал у Сансиро истинное уважение.
– Картина, которую пишешь, с каждым днем обретает все новые черты и уже сама создает художнику настроение. И это настроение охватывает всякий раз, как входишь в мастерскую и берешься за кисть. Говоря точнее, настроение картины передается тебе. То же самое и с портретом Сатоми-сан. Вполне понятно, что на выражение лица действуют различные факторы, скажем, все эти в беспорядке разбросанные вещи: барабан, тигровая шкура, воинские доспехи, наконец, сама поза. Однако на картину это не оказывает сколько-нибудь серьезного влияния. Потому что постепенно все это становится привычным, включая и выражение лица. Его-то и следует запечатлеть в портрете. Кстати, о выражении лица…
Харагути вдруг умолк. Его, видимо, что-то смутило. Он отступил шага на два и переводил внимательный взгляд с картины на Минэко и обратно.
