Несколько шагов в направлении решетки и тусклый свет коридорного фонаря, ощутимо резанувший по воспаленной сетчатке глаз, расширенные зрачки которых изо всех сил желали поддаться рефлексу, но оставались недвижимы, обжигая зрительный нерв горячим свечением лампочки, отдаваясь тупой болью в затылке и легкой тошнотой.
– Где проебывался три дня? – поинтересовался брюнет, оседая возле металлических прутьев, не желая своим односторонним бормотанием разбудить других соседей, адресовывая вопрос конкретному слушателю.
А в том, что он слушает, сомнений не было.
Равномерное дыхание сбивалось и подсвистывало, выдавая Милковичу эмоции молчаливого собеседника, крепко сжимающего зубы в попытках сдержать рвущийся наружу ответ.
– Без тебя, пиздец, скучно было, – честно признался Микки, прикрывая веки, вызывая из памяти созданный вчерашним вечером образ, надеясь хотя бы в нем найти точку сосредоточения высказанных слов. – И бабла не было, – добавил он, задумавшись над тем, также сильно скучал бы он по ночному гостю, имей в кармане пару пакетиков «пороха». – Бля, че-т мне хуево, – поделился брюнет, сглатывая горечь, спешившую наполнить рот, в тишине помещений отчетливо слыша странное гудение где-то в ушных проходах и ощущая нездоровое напряжение в уставших мышцах.
Подобное уже происходило с Милковичем – решив сэкономить на покупках в тяжелые времена безденежья, парень сменил однажды своего поставщика, чистый «фен» Санчеза вытесняя из рациона бадяжным, значительно уступающим в цене и качестве, оставившим после себя лишь лужу блевотины возле койки и продолжительный отходняк на последующие пару дней. А своему распространителю, не сообщившему Микки о наличии опасных примесей – разбитое в кровь ебло и внеочередное посещение санчасти.
– Сука, – выдохнул парень, сильно утыкаясь лицом в колени, желая встречным движением погасить давление в глазницах, чувствуя острую боль в висках. – Бля, не судьба попиздеть сегодня, – прохрипел он, заваливаясь на бок и сворачиваясь в клубок, гася острые колики в кишках щипками пальцев за кожу живота, лишь усиливающими неприятные ощущения. – Бляяя, – простонал он, сжимаясь сильнее, закусывая губу и стараясь не дышать, сумев сдержать внутри отчаянный крик болевого шока.
– Микки? – а вот Хранитель с этой задачей не справился, – Микки, что с тобой? – позвал он вновь, вмиг подлетая к прутьям решетки, вдавливаясь в прохладный металл лбом, пытаясь уловить хотя бы намек на движение рядом.
Но зеленые глаза зацепили лишь покрытые фиолетовыми пятнами пальцы, скоблившие пол за пределами камеры Микки, не оставляя Йену иного выбора:
– Эй, – через пару секунд материализуясь рядом с подопечным, позвал рыжий, опускаясь возле него на колени, дрожавшими ладонями обхватывая лицо Милковича с посиневшими губами, вслушиваясь в отрывистые вдохи сквозь плотно сжатые зубы. – Микки, посмотри на меня, – прошептал Хранитель, большими пальцами приподнимая веки брюнета, заглядывая в почти черные глаза.
– Я знал, что ты рыжий, – улыбнулся Микки, захлебнувшись последним глотком кислорода.
Грудную клетку неистово пекло, заставляя замершую было мышцу сделать первый толчок, приложив максимальное усилие для нового движения по критически сузившимся сосудам остановившей свой бег крови, царапая воспаленные стенки тяжелым течением, замедляющимся на поворотах и вновь грозившим встать.
Большие ладони обжигали кожу груди Милковича, отправляя сквозь ребра все новые потоки энергии, надеясь воскресить бездыханное тело, восстанавливая обескровленные внутренние органы и сосуды.
Сердце забилось вновь, радуя слух рыжего тяжелыми ударами, но не даря последнего аккорда к необходимой мелодии.
Микки не дышал.
Расправляя пальцы, концентрируя внимание на легких подопечного, Хранитель, теряя собственные силы, делился с парнем своей энергией, лишь разочарованно отмечая безуспешность попыток, и повторял их снова, надеясь на положительный результат.
Но ни единого вдоха в крошечном пространстве камеры он так и не услышал.
Проклиная отца за то, что на чертовых курсах Хранителям вбивали в головы лишь правила и ограничения, рыжий скулил в голос, надавливая сильнее и молясь об удаче, оставляя ярко-алые следы ожогов на голой коже груди бездыханного подопечного.
Отчаяние и дикая злость охватили Йена – пробивая тело Милковича новыми импульсами, молодой человек искал пути к спасению, тихо шепча его имя, призывая очнуться.
Не находя другого выхода, понимая, что свершенные действия не приносят никаких результатов, хранитель наклонился к лицу брюнета, прикрывая веки, и, аккуратно прикоснувшись к распахнутым после прощальных слов посиневшим губам, выдохнул в легкие Микки внушительную порцию серебристого тумана, наполняя полость ярко светящимися искрами, встречая их, уже заметно потускневшие, на выходе.
Повторяя попытку, выдыхая в Милковича новую порцию дымки, Хранитель расширял его легкие, внимательно следя за самостоятельным опустошением, заново уча упрямый орган работать, подогревая свое рвение хрипящими звуками, вдруг послышавшимися откуда-то из глотки брюнета.
