— Говно — эти филиппинцы! Бананы они жрут, я тебе говорю! А где у нас бананы!?
С владельцем единственного в селе ларька соглашались. Но потихоньку спрашивали у почтальона Антония, сколько будет стоить отправить письмо на Филиппины. Пьянеющий Антоний, одетый по случаю проезда начальства в официальный мундир, заляпанный свиным жиром, важно дул губы и делал вид, что считает. На самом деле он разглядывал крепкий зад и ноги сестры Гугуце Аурики. Та дразнила его, называя — господин почтальон.
— Люди, гляньте Геу! Геу вернулся!
— Геу, привет!
— Ай-ле, Геу, как дела?!
Увлеченные праздником они пропустили триумфальное возвращение брата примара, появившегося из полутьмы, царившей на западе.
Полтора листа гипсокартона обернутого в цветастую пленку от утеплителя несли Геу как крылья — ангела. А сам странник устало шагал по дороге.
— Здравствуйте, люди! — в изнеможении поздоровался он и заплакал. Слезы бороздили небритые пыльные щеки блудного сына. Он вытирал их бейсболкой украденной в Пфальце у обедавших дальнобойщиков.
— Ай-ле!
— Геу!
— Не плачь, Геу!
— Ты в Молдавии, Геу! — утешало его общество.
Но путник плакал. Плакал и пил вино тетки Йоланы из наградного ковшика примара. Нектар наполнял его, растворяя грусть. Перед глазами плыл виноградный туман. Вокруг кружились люди и просили бабу Родику рассказать за Шарлемань. Гугуце сидел в уазике примара и жал педали попердывая губами. Он ехал в Александру-чел-Бун за абрикосами. Геу же пил холодное красное и грустил об оставленных в Португалии двух направляющих на двадцать семь. Его хлопали по плечу и кричали: «Ай-ле, Геу, спой Алунелул!». Он пел, и ему подтягивали. Сам Элвис Пресли выскочил из темнеющих вишен. Хлопнув вина у стола, он зажевал его куском поросенка.
— Ты в Молдавии, Геу! — весело произнес король рок-н-рола и растворился в желтом порошке тетки Йоланы.
— Алунелуул! — неслось над селом, над кладбищем в земле которого до сих пор тикала заводная нога деда Александра, над ангелами примеривающими полтора листа гипсокартона на спины, над грустным Муссолини-примаром, над всей Молдавией и миром. Из оврага за праздником грустно наблюдала фигура в оранжевом скафандре. Было тепло.
дата публикации: 03.06.25
Вообще, у человека бесконечное множество мыслей. Бесконечное. Теснятся себе в голове. Или шарахаются в вакууме между евстахиевыми трубами, от одной перепонки к другой. Роями ходят. И каждую надо додумать. Не бросать же на полпути?
Но по большому счету, только две из них необъятны и колоссальны как Вселенная. Первая о времени, которое незаметно пожирает твою жизнь. Без аппетита и медленно пережевывает тебя до тех пор, пока не положит в гроб, а вторая не менее важная — в какой цвет красить бороду санитара Прохора?
Если про жизнь это так себе — подумать и плюнуть, то борода — зародыш тонкой мести, это серьезно.
Вот сижу я, смотрю на темный квадрат в серой пыли, лежащей на тумбочке, и думаю: в какой? А с другой стороны этой же тумбочки, бабка Агаповна. И тоже думает, потому что замешана и не пьет. В окно нам солнце подмигивает. Тучами утирается и снег ждет.
Зеленый или коричневый? Бабка делает виноватое лицо. Телевизор то, заслуженного пенсионера, астматически хрипящего на местных новостях, вместе продавали?
— А то, на благое дело, пушистик, на благое. Махмудке на крылья.
Все бы бабке нипочем. Даром, что собралась двести лет жить, по календарю своему с годами, отмеченными до две тысячи двести двадцатого. Но Махмудке на крылья украла, взяла грех на душу.
И если Прохора еще понять можно, он всю жизнь между темной и светлой стороной ходит. Бывает, забредает, куда глаза глядят. Где-что урвет тем и доволен. То бабку я понять не могу. Подрезать телевизор у ближнего и Махмудке на крылья.
Прохор с того навара уже накатил и спит в кладовке. Счастье будущее ожидает. Зеленый или коричневый? Зеленка или йод?
— Марганцовка! — твердит бабка. И печенье грызет.
Печеньем это я ее угостил. Потому что пришла и повинилась. Телевизор ваш, товарищ, того. Тю-тю. Греет культурой цыганскую семью из семи человек. А с тысячи рублей — триста Прохору на карамельки, а семьсот Махмудке на идеи.
Современная карательная медицина с Махмудкой не справилась. Заглохла научная мысль на полпути. Ведь не каждый знает координаты СССР? Не? Такую идею хрен переломишь, тем более лекарством за пять тысяч триста рублей ампула. Родственников у Махмудки тьма, только он не буйный — особых хлопот не доставляет. Кормится бесплатно, в больнице. Некому шевелиться. А Марку Моисеевичу — главврачу, на карман капает. И неплохо, по три инъекции в неделю. В общем, все довольны. Только вот крылья эти.
Которые я финансирую. Мне они совсем не в кассу. Потому что, Махмудку знаю. Черная дыра, а не человек.
— Вэ? Ты чего? Не было никаких денэг, — и весь ответ. Еще руками помашет мазутными. Глаза округлит и нырь в гараж, к нашему больничному УАЗу.
Зеленка или йод? Прохор, сука такая, дрыхнет и не знает о своем счастье.
— Он меня с собой возьмет, — открывает тайну бабка.