Тут я ее понимаю. Хотя знаю, что черти что эта буханка в плане полетов, аэродинамика у нее херовая. Да и сама идея чушь последняя и безумие. Но поддерживаю. Координаты СССР это вам не пенис каннис. Туда только долететь надо, а уж там…
Там все в порядке. По глиссаде на полосу зайти. Закрылки выпустить, шасси и реверсом, реверсом.
— Наш самолет совершил посадку в международном, ордена Ленина…
А там встречающие: цветы, улыбки белозубые, пионеры с горнами, да флаги красные. Кому чего померещится. У кого квадратный ключик к гнилой сложно-выпиленной действительности не подходит. Кому в Мандалай срочно надо и нужно. Ну, туда, налево от Ксанаду. В волшебную страну, где все счастливы.
Вот бабке нужно, ей до двухсот жить. Вене Чурову нужно, ему просто нужно. У него в голове молнии и нейтронная звезда с протуберанцами. А Петя «Чемодан» тот из-за страсти к полетам и за отца космонавта старается. Только Герман Сергеевич тяжелый случай.
— Извините, у вас есть торцевой ключ на двенадцать? — В короткой пижаме мнется на пороге. Четыре утра, как говорится: солнце еще не встало, а в стране дураков уже кипела работа. Гражданину Горошко координаты СССР нужны сильнее всего. Потому что когда тебе сорок девять и тебя жена с дочкой на опыты сдали, только и мыслей, что об исторической справедливости. О ней, с. ка думаешь в самых печальных обстоятельствах. Когда у тебя все в черную крапинку и никак не наладится.
Здесь он вроде пришельца из параллельной реальности, ни бельмеса не понимающего. Которого оттуда сюда под зад выперли и дверь закрыли, чтобы не дай бог не вернулся. Там он всем надоел хуже горькой редьки, а тут терпят и кормят, потому как по должностной инструкции положено. История болезни не даст соврать.
— Так есть ключ на двенадцать? — повторяет больничный карбонарий. Ключа у меня нет, но есть легкая небритость и головная боль от вчерашнего. Такая себе душевная боль от потери телевизора и ста пятидесяти грамм болеутоляющего печенья.
— Вам зачем, Герман Сергеевич? — интересуюсь просто так, без повода. Тот дрожит в темноте, как черт под святой водой.
— Махмудке надо, — сообщает и глаза лупит, будто я дедушка Ленин и к нему из облака вышел, чтобы все проблемы Галактики разрулить. Разжечь пожар мировой революции в третьей психиатрической больнице.
Говорю ему, где Махмудка этот ключ может взять и куда вставить, а потом дверь захлопываю. Прямо перед носом. Валюсь на кровать, прямо в одежде. И вздыхаю как праведник, у которого не все добрые дела еще поделаны, а революционеры телевизор украли.
Моргаю с грустью и смотрю на пустую тумбочку. Как же хочется, чтобы пионеры эти прямо там, у трапа, Махмудку отмудохали! Горнами и ногами с барабанами. Навалились с воплями и хриплыми лозунгами всей толпой встречающей. И дело вовсе не в том, что Союз мне не нравится, и не в том, что человек я дремучий и за идею страдать не желаю. Просто хочется обычной коммунистической справедливости: любому по способностям и каждому по скворечнику его неуемному.
— Что делать будем, пушистик? — бабку эти мысли немного тяготят. Ей неудобно мое печенье грызть. А исправить ситуацию уже никак.
— Ничего, — снова вздыхаю я, — Дарья Агаповна.
— С нами полетишь?
Я прикидываю. Даже если б и представилась такая возможность: что мне там, в Советском Союзе делать, я не знаю. На одной чаше весов у меня слепящие перспективы и пионеры с горнами, а на другой сторожка третьей психиатрической больницы и должность сторожа. И что перевесит? Я пожимаю плечами.
— Не хочу.
— Зря, — определяет бабка. И собирается. Ей еще пожитки складывать накопленные за долгое существование. Календари, ключики и камешки. Письма и конфетные фантики. Из собственного полузабытого далека, где все еще живы и улыбаются с фотографий. Воспоминания бесконечного лета.
И куда все девать, черт его знает. Большой запас получается, если посчитать. Странно, вроде бы и все тебе нужно, а приезжаешь на новое место, раскладываешь по порядку, а на следующий день уже и не вспомнишь что — где. Сколько раз уже проходили. Копил, копил, а потом — раз, и не понадобилось. Причем — ничего. Все равно, что за покойником собирать. Ему уже не нужно, а тебе еще нет. Такая досада, что вся жизнь именно в этот поганый промежуток укладывается. Между уже и еще.
Ключики, которые ни одну дверь не открывают. Бессмысленные тряпки, пожелтевшие бумаги. Словно жизнь в коробке, которая никому сейчас не нужна. И не будет.
— Когда летите-то? — это я так, из вежливости интересуюсь. Буханка с крыльями еще никого никуда не привозила. Нет в ней умений этих — к полетам. Так, с трубы подымить, воздух зловонием бензиновым унавозить. А чтобы летать, тут совсем паршивое дело.
В ответ Агаповна костистыми плечами как летучая мышь делает. Лопатки сводит, словно разминается. Не знает она, как скажут. Она вообще как солдат, если партия прикажет. Давай, скажет партия, давай, Агаповна. И Агаповна даст. С виду божий одуванчик, а копни глубже — железная бабка с маузером. Гроза контры и прочего томления духа.
— Пойду я, пушистик. Надо мне. Под приказом я теперь.