— Мы не хотели, Ваша милость! Простите нас! — пара совсем отмороженных крестьян топчется у моих вершей. Они в ужасе смотрят на меня, а потом падают ниц. Деваться им некуда. Я стою на тропинке, справа виднеются воронки гнезда вампкрабов, а по левую руку высокая трава, в которой может оказаться совсем неприятный сюрприз. Вроде листиножки. Прилипнет незаметно к ноге, а через пару часов она у тебя отнимется, потом почернеет. А потом и ты весь разжижишься и протечешь чистым протеиновым соком, на радость отложенным полупрозрачным личинкам.
Мусорная долина — прелестное место, только к нему стоит привыкнуть. Я разглядываю воришек сквозь забрало шлема. Для них я еще хуже павука. И мафун орет:
Прошлый раз чувак, мне было херово!
— Простите, леди Беатрикс! — завывают крестьяне. Видно, что смирение у них ложное — рожи бандитские, у одного шрам ото лба к разваленному надвое уху. У второго глаз заплыл желтой коростой, все-таки понюхал пыли из окон. У ног валяются две неприятные дубинки с оплетенными проволокой концами. Такие простым выращиванием морковки заниматься не будут. Местные бароны воюют друг с другом, набирая отряды из жителей окрестных деревень. По этим двум мерзавцам видно, что к тяпке они не прикасались давно.
— Простите, леди! — тот, что со шрамом протягивает мне грязные руки с траурными ногтями.
Конечно, я их прощаю, и в качестве компенсации заставляю нырять в холодную воду. Вот вода в Долине совсем безопасна. Дермоны ее так и не освоили, довольствуясь кроликами на суше. Крестьяне посматривают на мафун и изредка делают охранительные знаки — хлопают себя по ушам. Дурачье, мафун еще никого не убивал.
Надо сказать Ва, чтобы он выжег берег под рыбалку, иначе местные смельчаки будут раз за разом приходить и тырить мой улов. Подходы к воде совсем заросли.
— Берите треть себе, — предлагаю я, они мелко кланяются, судорожно отделяя свою часть. Креветки бьются в корзинах. — Идите к себе, через три часа выброс.
Они быстро собираются, закидывая лямки корзин на плечи. Свозь темные прутья им на спины течет вода. Я провожаю их до дороги, на всякий случай удерживая дистанцию в пять шагов. Для меня крестьяне в принципе безопасны, но мало ли что им взбредет в голову? Они же полезли в МОИ верши?
На полпути я останавливаюсь у ржавого автобуса и собираю горьких ноготков. Они пахнут осенью, которая тут никогда не наступает. Из них получается замечательный веночек для Ва.
Желто-оранжевые цветы качаются на уродливой серой голове. Он помогает мне разгрузить тележку в этом венке, а потом съедает его.
— Неплохой букет, Трикс — с видом ценителя говорит он. Я смеюсь — Ва любит цветы в любом виде. Когда никого вокруг нет, мы выбираемся из башни вдвоем и собираем целые охапки. Которые потом расставляем в каждом углу. Их аромат перебивает разноцветную вонь других миров, доносящуюся из окон при выбросе.
Я смотрю на Долину в кирпичных тенях заходящего солнца, вздыхаю и иду готовить ужин.
— Чем они думали, эти умники, когда запускали Штуковину? — спрашивает Ва и сам себе отвечает, — задницей!
В Долине пульсирует зарево окон. Что-то с грохотом осыпается на землю. Мусор. Говорят, что уже два столетия в Долину летит мусор из других земель. Все что уже нельзя использовать, сломанное, все опасное, мешающее, омерзительное и ненужное. Ненужное — это мы с Ва.
Я отпиваю холодного белого и закусываю креветкой. Про себя я ничего не знаю. Не знаю, как оказалось, что я никому не нужна. А вот Ва утверждает, что всему виной его маленькие крылышки, дракон обязан уметь летать. У них с этим строго. Хотя я думаю, что он там у себя кого-то задолбал и его сплавили в мусоропровод. Ва достанет кого угодно, стоит ему захотеть.
— Задницей! — орет он сквозь низкое жужжание Долины. — Зааадницей!
Сейчас он разговаривает со мной из туалетной загородки, куда я боюсь заходить. Отхожее место дракона — худшее, что можно представить. Худшее из всего, что я видела.
Окно открывается совсем близко к башне и из него вываливается блестящий в багровом зареве зашедшего солнца зверь. Он делает пару судорожных вдохов местного воздуха, и, учуяв меня, пытается прыгнуть. Но Окно схлопывается отрезая ему часть морды. Нижняя челюсть с устрашающего вида клыками виснет на тонкой полоске кожи, и он мешком валится на груду хлама. Несколько секунд корчится и замирает, к далекому рассвету его разберут слизни, оставив только остов.
— Не могу к этому привыкнуть, — произношу я. Ветер выносит из окон пыль и какие-то ошметки. Снег и жару. Ва говорит, что большая часть мусора к нам не попадает. Растворяется в окнах. Где-то там, в другом мире, через который движется сплошным потоком. Будто бы он сам видел это собственными глазами.
— Раз, и нету! Ничегошеньки!
Я не знаю — правда ли это или нет. В окно нельзя заглянуть все они висят горизонтально, вываливая всякую дрянь. Что бы глянуть сквозь окно надо быть настоящим полоумным. Или Ва.
— Не могу к этому привыкнуть, — повторяю я.