Известной достопримечательностью был старорусский рынок — длинный барак с крышей-скатом на две стороны. Дешевое и свежее мясо, молоко. За медом приезжали покупатели из Новгорода, Ленинграда. Когда на входе в мясные ряды появлялся высокий, мрачноватый, царственный Тяпков в городской черной шляпе, продавцы вскакивали и наперебой зазывали его к себе. Хозяйничал рубщик мяса Пасецкий, он снимал серую ушанку и в поклоне ждал, пока Тяпков не спеша, величественно следовал к нему. Очередь уважительно расступалась. «Вот, Александр Павлович, кусочек — для вас. Ради Бога, очень прошу, возьму подешевле».
Так не встречали ни начальника милиции, ни партийного руководителя. От них жизнь не зависела напрямую. Могучий же хирург внушал здоровым, краснолицым мясникам необъяснимый трепет. Завтра откроется запущенная болезнь, случится авария или драка.
Можно ли назвать эти услуги взяткой? Взятка — до операции, а после — благодарность. Тут — просто впрок.
У жены Александра Павловича оказался рак молочной железы, и он сам отрезал своей княжне грудь. Калерия Васильевна прожила еще лет пятнадцать.
Он остался один. Ушел на пенсию. Теперь, когда он появлялся в мясном ряду, никто не звал его, и Пасецкий не снимал ушанку и не кланялся. Тяпков сам снимал шляпу у входа, обнажая лысый череп, шел сиротливо к рубщику мяса, вставал в долгую очередь и, склонив голову, просил кусочек получше.
Раньше, когда он был в расцвете сил, они всю жизнь давали ему взятку. Но он этого не знал.
Дело не в том даже, что учителя были плохие или хорошие, а в том, что они, многие, боялись учеников, даже в третьем-четвертом классах. За парту сели люди, пропустившие не только четыре года войны, но и пару послевоенных лет, потерявшие родителей, повидавшие и советские колонии, и немецкие лагеря. Рядом с десятилетними — пятнадцатилетние. Входила учительница, и перед ней падало сверху полено — веревочная автоматика.
Однажды молодая, странная учительница английского в начале урока поставила пластинку — «Сентиментальный вальс» Чайковского. Стояла тишина. Несколько лет назад, когда я лежал на траве, смотрел на небо и составлял из облаков фигуры, ко мне пришло чувство — и теперь, на уроке, оно укрепилось: я живу отдельно от всех; там, на небе, есть кто-то, кто следит за моей судьбой, и он меня не обидит.
После урока я шел по облачной земле, сверху, с деревянного моста навстречу спускался другой учитель, тоже английского, из другой, 1-й средней школы. Он был очень пьян, щека была разодрана, из огромной дыры виднелись слизистые зубы. Он дико взглянул и через дорогу двинулся на меня.
Если говорить не о средней школе, а о школе выживания, о том, чтобы приготовиться к жизни, нужны были и «Сентиментальный вальс», и опасное уродство. На 101-м километре — как в зоне: если один раз отступить, потом трудно остаться человеком.
Эти двое были муж и жена. Вместе оканчивали институт. Две параллельные прямые.
Из того времени я и теперь занимаю силы.
Юра Сафронов начитан был и умен. Прозу, которую в школе «проходили», он читал капитально. Но так же капитально пил. И пьяный — как бешеный бык: глаза безумные, изо рта пена. Кидался и на своих. Старший брат покончил с собой. И он по пьяни двинулся вслед. Мать вышла в сени и увидела, как младший качается в петле. Его сняли, он открыл испуганные глаза, не понимал, где он и что происходит.
Легко поступил в престижный ленинградский институт, также легко, не переставая пить, закончил учебу. И исчез. «Сафрон сидит», «Сафрон погиб», «Спился и умер» — никто ничего не знал толком.
Прошло лет двадцать. В редакции раздался звонок: «Привет, я в Москве! Сейчас буду». Сафрон. Явился не запылился. Спутанные кудри, лицо — в шрамах.
— Жил в Новосибирске. Потом смылся на Крайний Север. Слышал про убийство в…? — он назвал город и жертву.
— Еще бы. Все газеты писали. Убийцу не нашли.
— Это я… Не я один, конечно… В Руссе — нет, не был и не поеду, там пить надо, а я завязал.
В Москве исчез так же неожиданно, как и появился. Несколько дней спустя снова объявился, совершенно пьяный, попросил денег на дорогу и снова пропал.
Кем бы мог стать — кто знает, род его закончился.
Не кореша, но все-таки.
Улица Просвещения — деревенская, хоть и рядом с центром.
— Коля Яковлев, как раз напротив вас жил, где?
— Опился. Опился, да.
В пятом, кажется, классе мы с Яковлевым отправились далеко за курорт, среди соленых озер, на одном из островков оставили метки на молодом дереве, пообещали себе вернуться сюда в далеком будущем — вместе или порознь. Облака плыли для нас одни и те же. Значит, что-то было внутри него, наверное, мог бы писать стихи, пусть плохие, лишь бы душа была занята.
Последние в жизни дни он торговал у бани вениками.
Насчет стихов — это я условно. Ищи-ищи. Чтобы себя сохранить, необязательно вырываться из привычного круга. «Выйти в люди» можно никуда не выходя.
Имена в ту пору были редкостью. Клички. Откуда, как появлялись — непонятно. Прилипали намертво — Капик, Бостон, Шмага. Все трое — Викторы, Витьќи.
