Капик — мощный, гладколысый, со шрамом над бровью. Отсидел где-то десять лет, кажется, за разбой. Когда танцевал чечетку, доски на танцплощадке прогибались. У него всегда были деньги, которые он ни для кого не жалел.
Капик и Капик — остался без фамилии.
Бостон — карманник высшего класса. Рост — метр шестьдесят. Играл в футбол — стоял на воротах. Однажды в Валдае проходили кустовые соревнования по хоккею с мячом, его и туда взяли — тоже на ворота. Привязали коньки, и он очень старался не упасть.
Утром команда проснулась, и игроки — все! — обнаружили, что ни у кого на руке нет часов. Очень переволновались, пока не увидели: посередине комнаты на столе часы сложены крупной горкой. За столом сидел довольный Бостон. Все смотрели на него с восхищением.
Вроде бы вместе играли, ездили, а фамилией его так никто и не поинтересовался, и умер Бостоном.
Шмага, он же — Соколенок, потому что Соколов, жив, и никто не помнит, что он Шмага. Сорваться, перемешаться с романтичными тезками ничего не стоило, блатная романтика была куда заманчивее трудовой. Но он был работяга. Рано и прочно встал к станку, как будто приковал себя.
В той жизни, во всеобщем дурмане, казался заносчив и несправедлив, теперь, когда дым от уличных стычек давно рассеялся, открылся человек добрый и застенчивый. Жена Галя, дети — прекрасная семья.
— Я последний раз выпил в 1981 году. Всё. Это получается 20 лет? Юбилей.
— Есть повод.
— Я еще пожить хочу. Если передо мной поставят на стол бутылку и рядом, на выбор, пистолет, я выберу пистолет. Погибать, так сразу, а не в рассрочку.
Как раньше говорили: всё путём.
Бостон — на воротах, кто не мог бегать — в защиту, остальные — вперед. Судил матчи один и тот же судья по кличке Кисельман. Видимо, фамилия его была Киселев, а кличку получил за большой и красный нос; хотя нос был не вытянутый и не с горбинкой, а наоборот — в форме картошки, толстый и распухший, все равно — Кисельман.
Конечно, пил. И на поле трезвый не выходил. Однажды мяч попал в ворота снаружи, через дырку, но он указал на центр. Трибуны засвистели. Мы, пацаны, стояли за воротами, он подошел и спросил именно у меня (а к кому еще обратиться нетрезвому человеку, если у меня отчим — в горкоме партии): «Был гол?» — «Не было». И показал: от ворот.
Нигде не работал, футболисты подкармливали его.
— Слушай, — говорил он мечтательно другу, — был бы у нас трояк, мы бы с тобой самые богатые люди были.
Водка стоила два восемьдесят семь.
Морозной зимой Кисельмана нашли у дороги, голова вмерзла в лед, и волосы были раскинуты под прозрачным льдом, как будто забальзамированные. Кто-то принес топор, волосы из-под льда вырубили, Кисельман вдруг вздохнул, открыл глаза и попросил:«100 грамм». Белый нос снова стал красным.
А все равно потом умер.
Осталось три сестры Кисельмана. Две умерли после него, а третья, старая, полуглухая, дожила до нынешних дней. Еще успела получить немецкие марки: вся семья была в концлагере. Про марки узнали соседские пацаны, одному 12 лет, второму — 15. Они стали пытать ее: сколько марок и где они? — мучили и били, пока не забили до смерти. Дом подожгли. Факел пылал прямо возле Никольской церкви.
Могла ли послевоенная пацанва, бездомная, босая, полуголодная, в то полудикое время вот так?.. Не знаю. Не думаю. Нет, пожалуй: полудикое — не дикое.
Очереди в хлебный магазин. Белого хлеба не было вообще. Мама тяжело болела, отчим допоздна пропадал на работе. К нам в дом пожаловал директор хлебозавода.
— И черный, и белый хлеб вам будут привозить домой.
Гостя выставили за порог.
Отчим-отец стал угасать. С поста второго секретаря горкома ушел парторгом на судостроительный завод. От него не отходил ни на шаг комсомольский вожак завода Толя Денисов, как будто сошел с плаката — прямые русые волосы, правильные черты лица, свой парень. Всеми уважаемый отчим был ему, как тогда говорили, наставником, вел за собой. Наверное, хорошо, когда впереди чья-то спина и не чувствуешь даже сопротивления воздуха.
Отец работал уже директором маленького заводского техникума. Потом лежал неподвижно.
После тяжелой операции хирург Тяпков сказал устало:
— Я сделал что мог. Это — конец. Рак.
Но он вдруг поднялся. Вышел на работу. Воспрял на целых несколько недель, как будто для того, чтобы не портить мамин юбилей — 50 лет. За праздничным столом улыбался гостям, но как-то скованно, как будто стеснялся, что выжил.
И опять слег.
В «Огоньке» был опубликован разворот о прославленном московском хирурге, сыне еще более прославленного хирурга. Династия. Нам повезло: безнадежного провинциального больного удалось, как — не знаю, положить в клинику к столичной знаменитости.
Много позже я узнал, что мама от растерянности собрала все деньги в доме и перед операцией повезла в Москву. Знаменитый светило-хирург знал, что больной обречен, но деньги взял.
Во время операции отчим умер.
После смерти я понял, что это был тоже отец.
