В тот год заканчивалась эпоха Хрущева. И опять стояли хлебные очереди, и опять не было белого хлеба. Последние недели пожелтевший отец лежал неподвижно, черный хлеб есть не мог.
В центре, на Живом мосту (правда — живой: доски прогибались и скрипели) я случайно встретил нового партийного руководителя города — Толю Денисова. Толю.
— Нельзя ли как-то помочь…
— С белым хлебом трудно.
— Потому и обращаюсь. Это нужно не мне.
Он смотрел куда-то мимо меня. Досадливо бросил:
— Я соберу бюро. Пусть решают.
Нет, не дал хлеба.
Жив. На заслуженном отдыхе.
Ничего не исчезает просто так, даже материнская растерянность. Отец перед смертью, как новорожденный, испытал младенческое чувство благодарности к знаменитому человеку, в руках которого находилась его судьба.
— Он сам… Он сам вез меня вчера на каталке.
Может, это главное на пороге Вечности — последнее чувство, с которым ты покидаешь землю. Всего лишь и надо: не знать, что было с тобой рядом в действительности.
Загадочный парень Витя Анисимов. Где бы что бы ни случилось — пожар, драка, похороны, — Аниська всегда оказывался свидетелем, даже если события происходили в одно время и в разных концах города. По внутренней разбитой лестнице, по кирпичным выступам мы лазили на верхушку полуразрушенной Никольской церкви. Соревновались: вечером, в темноте шли навстречу мчавшимся грузовикам — кто раньше струсит, из-под горящих фар, из-под колес отскочит в сторону.
И все же он был ближе к той стае, чем ко мне. Их было человек 10—12: троим — по двадцать, остальным — по пятнадцать. Старшие устраивали забавы, например, против взрослого глухого Севы натравливали по двое бойцов, и он всех, без разбора, молотил. После пяти-шести пар земля покрывалась кровью, и потеха кончалась.
Один из старших провокаторов — по кличке Козел. «Вот немцы вернутся, — пригрозил он мне, — вашу семью первой повесят». Стая ждала в полном составе, двое повисли по рукам, а Козел с улыбкой двинулся на меня. Как там в школе учили — условный рефлекс, безусловный? Нога сама рванула вперед, целился в заветное место, а попал чуть выше — в живот. Козел согнулся. Сзади, за спиной, Аниська прилепил к забору главного бойца. А тут еще Женя Горский, совсем пацан — 12 лет, оказался здесь случайно, и он двоих прихватил.
Почему эти двое вступились, влезли? Женю могли и покалечить. Лезут в голову правильные, стершиеся от употребления плешивые слова. Скажем так — рефлекс справедливости.
Аниська — жив, Женя — жив, я. А они?
Витя Анисимов:
— Тот, которого я тогда на себя взял, умер. Пил. Вечером шел, возле дома упал в канаву и умер. 38 лет. И старшие умерли — Гуря тоже пил, а Кузя — нет, не пил, он пришел в больницу к парализованной жене и там, прямо в коридоре упал и не встал. Остальные…
Посчитали — ни одного в живых не осталось. Может быть, природа сама устанавливает равновесие, как в тайге? Нет, все равно несправедливо, мы бы сами разобрались.
У всех Анисимовых красивые темно-карие глаза, такие бывают у священников. Они в большинстве и пошли по этой части. Маша, сестра, работает в церкви, два брата стали священниками. В конце восьмидесятых я приехал в городок Всеволожск Ленинградской области, там у старшего брата Вити Анисимова — отца Александра — был свой приход. У входа в церковь, прислонившись к дереву и опустив голову, стоял старик с протянутой рукой. Он поднял голову, и я увидел туберкулезно-бледное лицо и васильково-голубые глаза. Господи, Баженов, нищий Баженов, который и тогда, сорок лет назад, был стариком, и все казалось, что он живет последний день.
— Как сын-то, жив?
— Нету Коли, похоронил.
Рукой, свободной от подаяния, старик вытирал слезы.
Геронтологи легко сумеют объяснить нищее долголетие: не переедал, ходил по земле босиком, ну конечно же не пил, не курил. Но мне кажется, все куда проще: он никого не ненавидел и никому не завидовал, ни с кем и ни за что не боролся, пусть за самую маленькую власть, ни с кем никогда не враждовал даже из-за крохотной территории подаяния. Он жил свободным нищим.
Не все спивались или разбойничали, кто-то восстанавливал город, за копейки вкалывал по две смены, пахал и сеял за бесценок.
Таких людей, как Владимир Иванович Кухарев, сейчас нет. Бывший партизанский командир. После войны — секретарь райкома в одном из сельских районов. В погоне за цифрами заставляли закупать масло и сдавать на маслозавод (десятки килограммов его на бумаге переводили в центнеры и тонны молока), потом это же масло снова поступало в магазины. И так — по кругу. Кухарев отказался от обмана и был снят с работы.
Я приезжал в Старую Руссу раз в два-три года. Ни разу не застал Владимира Ивановича дома — то помогает соседу крышу чинить, то на другом конце улицы кому-то дрова пилит и колет или ворота новые ставит. Когда пришло время сниматься с военного учета, Владимир Иванович сдал билет, побрел домой и… с полдороги вернулся.
— Давайте подождем. Время нехорошее… Может, я еще пригожусь.
Военкоматовский полковник вернул билет и еще раз пожал руку.
