У замечательного известинского журналиста-фронтовика Евгения Кригера я прочел мысль, поразившую простотой: «Самое главное в твоей жизни — не ты сам. Главное — не ты сам…»
— Послушай, — сказал как-то мне Владимир Иванович, — помру я скоро. Хоть бы перед смертью в городской ванне помыться.
Я пришел к зампредседателя горисполкома Сомову. Вместе росли.
— А зачем ему квартира? Семья большая? Изба есть.
…Когда выносили из хаты гроб, собралась вся улица и еще полгорода. Через узкие сени, к крыльцу.
— Осторожно, осторожно! Сейчас поворот, угол не зацепите. Теперь ступеньки, та-ак… — Командовал выносом тела Сомов.
— Ты не пиши об этом, не надо, — просила Таисия Александровна, жена. — Сомята — худые, нам здесь жить.
Через два года умер младший сын, двадцатилетний Женя, эпилептик. Скончалась Таисия Александровна. Остались Нина — дочь и старший сын — Виктор. Вот в ком Владимир Иванович души не чаял, вот кем гордился, считал главным делом жизни — сын.
Виктор — военный топограф, подполковник, служил в Воронеже, в НИИ, ездил по стране замерять ракетные площадки, и после демобилизации его продолжали отправлять в командировки. В Белоруссии, где ракетным комплексом командовал сын маршала страны, он отказался принять объект. Зашел перед отъездом к двоюродному брату. «Вокруг тебя — ажиотаж, — сказал брат, — мне икры завезли, несколько ящиков выпивки». — «Отправь все назад! Я ничего не подпишу, второй Чернобыль мне не нужен».
Нина Кухарева:
— Витя ко мне заехал, все рассказал. Я сразу поняла: «Ты же себя к смерти приговорил. Они найдут того, кто все подпишет, но в случае любого ЧП ты — свидетель». Я стала его уговаривать, чтобы бросил эту богадельню и переезжал в Старую Руссу. Он уехал, и его тут же отправили опять в командировку. Где-то к югу от Воронежа на повороте путь им перегородил грузовик, разбились вдребезги. Витю убили.
…Как же мы с ним дружно жили! Витя такой человек был, я возле него отдыхала. Единственный раз поссорились — в последнюю встречу, когда он мне все рассказал. И из-за чего? Из-за Ельцина… Год шел 91-й. Ох, как же мы спорили, я — за Ельцина, он — против. И я так яростно за Ельцина вступалась, а он мне: «Какая ж ты дура! Посмотришь — поймешь…» Он уехал… И так мы были друг против друга, что он сел в автобус у окна и даже голову в мою сторону не повернул. А я была уверена, что права. Он мне письмо сразу же написал: приезжай, Нин, в гости, за грибами пойдем. Я не ответила. Он тут же скоро и погиб. Дура, идиотка…
— Десять лет назад кто был прав — ты или он?
— Он.
Такие люди, как Владимир Иванович Кухарев, наверное, еще остались, просто их мало, и я их не знаю.
То, что Нина Кухарева познавала издали, Иван Смородин увидел на расстоянии вытянутой руки. Рабочий парень. Степенность и основательность виделись в нем, даже когда прыгал у волейбольной сетки. Переехал в Новгород, тоже на завод, в областной столице его избрали депутатом в Верховный Совет.
Тот знаменитый съезд народных депутатов СССР наблюдала вся страна. Депутаты рвались к трибуне, отталкивая друг друга. И я наблюдал на телеэкране поседевшего Ивана, он сидел рядом с Собчаком, в его тени, как антураж.
— А я к трибуне не лез. Зачем? Делал свое дело в комитете, который занимался экономической реформой. Дураком вроде не был. Работа в комитете нравилась: и я слушал, и меня слушали. Но как только заседания съезда, телевидение — никто никого не слышит. Меня трибуна даже отталкивала, все лезли к ней засветиться. Собчак вышел, начал о пенсиях, о зарплатах. Я говорю ему: «Зачем? Когда бюджет утверждать будем, тогда и поговорим». Он отвечает: «Мне так надо». Выступают, заранее зная, что результат будет ноль, лишь бы заявить о себе.
Я ехал в Москву искренне. С желанием изменить что-то, помочь Ельцину, я был его фанатом. Вошел в межрегиональную группу. А так вышло, что и в группе часто голосовал «против» и в меньшинстве.
Рядовым депутатам полагалась одна мебель, председателям комитетов — другая. И мебель, и холодильники, и прочее депутаты ухитрялись отправлять домой. Депутатов втихаря возили на базы за норковыми шапками. Страна еще верила депутатам, а обслуга уже не переваривала, ведь мы же выступали с трибуны против привилегий.
Был такой депутат Илья Заславский — чуть ли не главный герой перестройки, противник всяческих льгот, каждый день на телеэкране. Так вот, он одним из первых встал в льготную очередь на льготную «Волгу». А Ельцин… Когда он стал разъезжать на своем «Москвиче», когда при телекамерах пришел на прием в районную поликлинику, я понял, что это — клоун.
Я из Москвы бежал, как от чумы.
— А если бы сегодня тебя снова выбрали?
— Не пойду. Я же должен буду улучшать жизнь людей. А я бессилен. От меня ничего не зависит. Когда я был рабочим у станка и у меня не было никакой власти, мне было легче быть честным.
