Ее сын Андрей погиб в Грозном в уличном бою, это было еще 7 января 1995 года. Разыскивая тело сына, мать с отцом пересмотрели трупы в трех рефрижераторах. Из третьего вагона-холодильника Сергей Андреевич вышел совершенно седым. Когда тело вынесли из вагона, какая-то женщина приняла его за своего сына и хотела забрать. Людмила Вилисна не отдавала. Одна уцепилась за голову, другая — за ноги. Мать и чья-то мать тащили, рвали тело к себе.
После похорон сына Сергей Андреевич, как от цинги, потерял зубы — все до одного, стал похож на деда, а не на отца. Людмила Вилисна, надышавшись трупным ядом, «посадила» сердце. Ее мать, бабушка Андрея, после похорон сошла с ума, быстро скончалась и легла рядом с внуком.
24 мая представители ответчика в суд не явились. Судья Болонина задала вопрос юристу фонда «Право Матери» Анне Валагиной, представлявшей убитых горем родителей:
— Готовы ли вы рассматривать иск в отсутствие представителей ответчика?
— Да, обязательно.
Спросила, получила согласие и… отложила слушание.
Надежный, очень надежный прием — тянуть время.
Предупредить-то предупредила нас пресс-секретарь фонда, а все равно всегда кажется: то, что коснулось других, тебя минует, даже обычная смерть. И провинциальному пенсионеру Георгиеву долго мерещилось: это — с другими, не с Димой и не со мной.
Сейчас много говорят о судебной реформе. Реформа — это хорошо. Но мне не очень понятно, от кого надо защищать, например, лукавого или корыстного судью, от чьих посягательств? И какая нужна дополнительная независимость такому судье? Свобода ЧЕГО нужна такому судье? При властной неподконтрольности, при полной независимости ни от кого и ни от чего у лукавых и корыстных судей появится еще больше возможностей для приятной зависимости и сладкой несвободы от богатых компаний, магнатов, олигархов.
Реформа нужна. Но с учетом малой частности: независимость и свобода всякого судьи, любого другого должностного лица должна быть прежде всего — внутри себя. В ином случае очередное провозглашение очередной свободы не просто бессмысленно, но и вредно.
Ни одно заседание суда не начиналось вовремя, даже если оно было назначено на утро.
28.03.2000 г. Очередное слушание назначено на 9.45.
В 11.00 стороны были приглашены в зал заседаний.
В 11.20 раздался звонок мобильного телефона судьи Шикановой. Она подняла трубку и любезно передала адвокату ВСК: «Это вас».
11.30. Переговорив с кем-то о чем-то, Зверев сам набирает номер. «По факсу? Прямо на суд? Хорошо».
Судья, секретарь, те, кто в зале, послушно ждут.
11.40. Представитель истца в лице Людмилы Голиковой предлагает начать рассмотрение иска, поскольку все необходимые ответы получены. Встает Зверев: да, заключение дальневосточной прокуратуры по закону дает право истцу на выплату пособия. Но я только что, вы слышали, получил звонок от руководства ВСК, оказывается, в Главной военной прокуратуре другое мнение: не выплачивать. Через минуту они сбросят факс в адрес суда. Прошу подождать.
Стали ждать. Шиканова спросила в паузе у представителя железнодорожных войск: «А вы-то как считаете?»
— Вы же видите: надо выплачивать, — ответил полковник Евгений Павлович Сощенко, сотрудник юридического отдела федеральной службы железнодорожных войск.
Ждали — час! Тишина.
— Ну, что ж, — сказал Зверев, — видимо, техническая накладка. Предлагаю перенести…
Что это было — школьный спектакль или просто мелкое хулиганство? На выходе из зала заседаний Сощенко спросил Зверева: «Что же происходит-то?» — «Я знаю столько же, сколько и вы», — зло ответил представитель ВСК.
Послепослезавтра, 29 мая, в 9.45 на Каланчевской улице состоится очередное — седьмое по счету — заседание Мещанского муниципального суда под председательством Шикановой.
Георгиев все равно приедет, если позволит здоровье.
В последний раз он пролежал на диване почти сутки: давление — за двести — не спадало.
Кто остался еще из кровной родни, из близких, хотя бы духовно? Оглянись, кому еще ты нужен и кто нужен тебе? Так бывает после жизненных катастроф, при неизлечимых болезнях или в глубокой старости: жизнь теряет смысл. В очередной раз приходится извлекать, как лекарство из аптечки, целительную мысль драматурга Александра Володина:
«Стыдно быть несчастливым».
Слова, правда, звучат одиноко и больше ложатся не на музыку, а на метроном.
Все просторнее вокруг, не остается никого из тех, ради кого стоит жить.
И все же жизнь еще жива, и другой — ни хуже, ни лучше — больше не будет.
Стыдно. Стыдно быть несчастливым.
В конце концов оба выжили и не сошли с ума. Двое, это тоже — семья.
И мертвого Диму никто не рвал на части и не присваивал себе.
И не подсунули чужой гроб.
Стыдно, стыдно. Стыдно быть несчастливым.
Еще побьемся.
