Я мог бы остаться в Москве, жить старыми связями, но я после Москвы даже Новгород миновал, вернулся в Старую Руссу. Взялся выпекать хлеб. Заложил свое имущество и взял кредиты в банке. Рисковал. Обращаюсь к землякам: вырастите мне рожь, я куплю вам семена, удобрения, технику — займитесь, давайте вместе работать. Нет, земли рядом с городом пустуют, а работать некому. Воровство, пьянство. И в результате я закупаю зерно на муку в Кировской области, Нижнем Новгороде, Татарстане. А эти сотни тысяч рублей я мог бы вложить в свой Старорусский район. Люди разучились работать, отвыкли думать. Я трем плотникам плачу каждую пятницу. Они на следующий день обязательно напьются. Уходят сено косить, я им говорю — не надо. Заработайте у меня деньги, а сено купите у того, кто плотничать не умеет.
Поэтому главное разочарование даже не во власти, а в людях. Но других-то людей нам никто не пришлет. Люди так воспитывались 75 лет, государство решало за них все проблемы. Да еще завидуют мне: во, пекарню отгрохал! Отгрохал-то я предприятие, а не личный дворец. Благодаря этому хлеб не подорожал: у городского хлебозавода конкурент появился. Или упрекают: ты на себя работаешь. Я говорю: так возьмите и вы хоть что-то на себя.
Иван в Старой Руссе человек одинокий.
— Мы опоздали почти на полвека. Если бы вот эту сегодняшнюю волю дали тогда, сразу после войны, когда люди были готовы работать от зари до зари, себя не жалели.
А другие как доживают в демократическое время?
Нина, последняя из Кухаревых-старших, держит магазин.
Шмага — Витя Соколов, заводской токарь, начальник цеха — торгует на рынке брюками, пиджаками.
— На заводе семью не прокормишь. Я к рынку два месяца привыкал. Стыдно. Жену с детьми иногда в палатке оставляю, а сам прячусь. И до сих пор не привык. Слушай, возьми у меня что-нибудь, а? Я тебе так отдам.
Аниська с женой Леной — дома. Сестра Маша по-прежнему в церкви — и кассир, и регистратор, и охранник, зарабатывает мелочь. Но у них — корова, два индюка, огород.
Я помню в Старой Руссе все ивы на берегу реки, все деревья в городе и все ветки, даже те, которые давно обломаны.
Всему свой час.
Старая Русса, мама, отчим, я.
Старая Русса, мама, я.
Старая Русса, я.
Жизненная арифметика — вычитание.
Хожу по чужому городу, ищу чего-то, хочу попасть в прежний след.
Не может быть, что я приезжал попрощаться.
А. Куприн. «Поединок»
Когда Коле Большунову было три года, он умирал от дифтерита. Мать помчалась с мальчиком на лошадях из Труняевки в Клин к известной в ту пору знахарке. Та напоила ребенка отварами из трав и заставила дышать парами над котлом.
Бабка вернула мальчика к жизни, но предупредила:
— Ты, мать, из-за него не больно убивайся. Он тебе не кормилец, в молодых годах умрет.
Коля о предсказании знал и, когда началась война, сказал: «Эта война — для меня, я не вернусь».
Их свидание состоялось 15 июля. А простились через неделю — 22-го. Год — 1941-й.
Все, что далее в кавычках, — ее воспоминания, его дневник.
Анне Гудзенко было тринадцать лет — пионерка, училась в седьмом классе. Коле Большунову — шестнадцать, комсомолец, девятиклассник. Год еще 1939-й.
«Мы с подружкой вышли из дверей седьмого «В», а двери девятого «А» тоже отворились в этот момент.
— Смотри, — сказала подружка, — какой симпатичный мальчик!
Я послушно подняла глаза, но мальчик не произвел на меня впечатления, потому что вслед за ним в дверях появился Принц. Это был он, Коля, один и на всю жизнь. Принц… Почему Принц?
В тринадцать лет появился Александр Грин с «Алыми парусами». И это было вовремя.
