Великая, редкостная любовь — талант еще более редкий, чем музыкальный или поэтический. Откуда что берется? Искать ответ — все равно что раскладывать весенний воздух на химические элементы таблицы Менделеева. Но все же. Девочка прочла «Алые паруса» и оказалась по ту сторону бытия. Томление чувств, душа распахнулась в ожидании. В готовности. На месте Коли мог оказаться другой и тоже был бы Принцем.
А если бы она, тринадцатилетняя девочка, прочла сегодняшнего Сорокина? Если бы случайно увидела телепередачу «Про это» с сексуально озабоченной Еленой Хангой? Наша современная российская Анна Керн. «А в постели вы как любите? В каких позах? И сколько времени это у вас?..» Она называла все по именам, почти как Сорокин, мужики-культуристы (спросила про размер детородного органа) и прочие терялись, потели, она при этом изнемогала от наслаждения. Я натыкался на эту передачу и старался, не задерживаясь, переключить канал, все мне казалось: через телеэкран я подцеплю от телеведущей какую-нибудь венерическую болезнь.
Зачем это я высокое и низменное поселяю в смежных главах?.. Просто вспомнил опять Куприна, чьи светлые строки в эпиграфе. В «Поединке» спивающийся, уже сумасшедший офицер Назанский умоляет молодого Ромашова бросить армейскую службу, срочно покинуть казарму: «В вас что-то есть, какой-то внутренний свет… Но в нашей берлоге его погасят! Просто плюнут на него и потушат».
Я думаю о нынешней всеобщей берлоге. О том, что талант истинной любви почти выродился. Этот внутренний свет Ани не просто погасили бы — ему не дали бы родиться. Само понятие любви приобрело бы для пионерки мерзкий смысл.
«В предвоенное время, — пишет в воспоминаниях Анна Гудзенко, — переглядываться мальчикам и девочкам считалось неприличным». «Жестокие кокетки» давно ушли, исчезли с наступлением еще Первой мировой войны, а теория «свободной любви» провалилась где-то между концом двадцатых — началом тридцатых годов. Наступила пора щепетильности и недотрог».
Выходит, все-таки — по спирали? И пора недотрог еще вернется?
— Никогда. После нашего времени, в котором столько грязи… Ну, недотроги будут всегда, но в исключительных случаях.
Значит, баталовские журавли давно пролетели. Хоть и перелетные, а вернутся только единицы.
Мы сидим за столом. Поздний вечер. Синие глаза, сводившие Колю с ума, погасли. Она шарит рукой.
— Это что — хлеб? А-а, сыр. А хлеб где? Это черный или белый?
Тычет слепой вилкой в пустую тарелку.
Питается всухомятку. Недавно захотелось горяченького, спустилась во двор, рядом кафе. Шла, спотыкалась, а на обратном пути забыла подъезд, села на скамейку и заплакала.
Если уж неизбежно терять память, то лучше забывать настоящее, чем прошлое.
Через стенку, в двух соседних комнатах, живет Ариадна — дочь. Анна Иосифовна не упомянула ее ни словом: боится свою дочь, дрожит.
Она не сказала, но я-то ее знаю, со многими разговаривал. Да и сам испытал: звоню, прошу Анну Иосифовну — дочь в ответ бросает трубку. («Хочу и бросаю!») Когда кто-то звонит матери, она включает пронзительную телефонную сирену. На кухню, к плите, мать не пускает. Мы с Анной Иосифовной беседовали вечерами, звонил иногда общий телефон. Из-за стены раздавался злой крик: «Тебя!» Ни разу — «мама», «мать», хотя бы «мамаша» или «матка», как звали русских женщин фашисты.
Не имею права писать сейчас о дочери — из-за матери. Но когда-нибудь напишу: когда Анна Иосифовна будет в безопасности. Напишу, хотя по существу дочь не виновата, что родилась не от Принца и унаследовала не его черты, а от злого и мстительного человека, уничтожившего фронтовые треугольнички Коли.
Тут — тема. Мы все пишем о последствиях войны — о количестве погибших и пропавших без вести; даже о косвенных потерях — сколько людей могло бы родиться, но не родилось. А о качестве — ни слова. О женщинах пишем только в прикладном смысле — либо знатная труженица тыла, либо героиня на фронте. А о женщине — как о женщине? В связи с главным ее предназначением?
Война разрушила миллионы пар. И не в том главная беда, что рождаемость упала. А в том, что рожали не от лучших. От тех, кто уцелел.
Два поколения минуло, а мне все кажется: нынешняя порочность — следствие и той поры.
— Мне бы уехать из этой квартиры: кошмар!.. Конечно, не хотелось бы. А что делать?
У Союза кинематографистов есть дом ветеранов, Анна Иосифовна — член этого творческого союза (долгое время работала в Институте кинематографии — ВГИКе). Но кто похлопочет? Кому из руководителей Союза кинематографистов она интересна? Там грандиозные планы: по производству картин в год, сценарные и режиссерские заявки, добывание денег, кинофестивали.
Там думают о миллионах зрителей.
«Постепенно я всю Колину родню похоронила: умерла бабушка Марфа, отец, мать, пять теток, три двоюродных брата, сестры Коли — Клава и Тоня — все-все очень рано ушли».
Случилось, как и обещала: «Я буду плакать дольше всех твоих родных».
