Гуляли с семи до одиннадцати вечера. Обошли чуть не все улицы, бульвары, набережные Москвы. Переулки, скверы, дворы. Не присели ни на одну скамейку: стеснялись. О чем говорили? Так, ни о чем. Ворковали. Он читал ей Лермонтова, Брюсова.
«Коля подал мне руку, переводя через лужицу и… оставил мою руку в своей. Так и ходили — за руку. И молчали, мы совсем умолкли».
«Его не покидали мысли о войне.
— Некоторые возвращаются без руки… Или без ноги. И ничего, живут. Ходят же люди на костылях…
Он выжидательно смотрит на меня, и в глазах у него — тревога и надежда… Возвращайся любым, только возвращайся! Так я хочу сказать, так я должна сказать, но по крайней своей молодости отвечаю иначе:
— Ты вернешься живым и здоровым, тебя не убьют и не ранят!
Коля вздыхает, опускает голову. Он ждал другого ответа».
«На нашу долю выпало всего семь дней, и я помню о них все, как будто это происходило недавно.
Воздушная тревога! Мы побежали в бомбоубежище. Сели на ступеньку.
— Аня, приваливайся на мое плечо, поспи.
Я закрыла глаза, слушая удары Колиного сердца. Оно билось в мою честь!
Отбой объявили в четыре утра. Домой мы шли под руку, и это было открытие. Но «под руку» не стало для меня роднее и ближе, чем «за руку». В ногу не получалось, мы сбивались с ритма. Я и сегодня предпочла бы идти рука в руке, как с мамой в детстве: теплее и роднее.
Прощались мы с Колей у моих ворот. До завтра, до завтра! Двор у нас огромный, я быстро перешла его, а перед тем как войти в подъезд, оглянулась. Он все стоял в воротах и смотрел мне вслед. Я, конечно, должна была вернуться, броситься ему на шею, сломать ресницы о его белую рубашку, прилипшую к груди на ночном ветру, и — замереть от счастья. Но я послала ему из подъезда прощальный — такой школьный! — привет рукой…
Простила ли я себе это? Нет, никогда, во все годы и десятилетия».
Это был их последний вечер.
На следующий день она провожала его на вокзал. В Труняевку, как на фронт. Оба все предчувствовали. Всю дорогу молчали.
«…Коля наклонился надо мной, и я поняла, что он хочет меня поцеловать, в первый раз, который может оказаться и последним. …Резким движением я опустила голову.
В следующую минуту Коля стоял за моей спиной, как бывало в школе, в раздевалке, перед уроками. Но только теперь он был совсем близко. Над моей головой прошелестел ветерок, он коснулся моих волос. Спустя долгие годы я поняла, что это Коля поцеловал меня тогда — в макушку…
Поезд подошел почти сразу. Уже на бегу Коля крикнул: «Прощай!», и я ответила: «Нет, не прощай, а до свидания!» До вагона оставалось несколько шагов. Я увидела его лицо, странно блестящее. Спустя годы, снова спустя годы я поняла, что Принц плакал.
Когда поезд стал отходить, я закрыла лицо руками и зарыдала во весь голос».
Когда Коля вернулся из деревни, Аня была уже в Свердловске.
«Я напрасно решила, что нам почти нисколько не было отпущено времени. Как мало одни люди могут сказать друг другу за целую жизнь и как много другие за семь дней».
Выехала и не добралась с подругой к Коле в Труняевку. Потом опаздывала.
Сначала в Свердловске пошла на вокзал, чтобы взять билет до Москвы. Без паспорта не дали. Пока искала выход, получила от Коли открытку: покидает Москву.
Потом собралась к Коле в Татищево, в военное училище — «зайцем», пешком по шпалам, на попутных машинах. Побросала в маленький чемодан блузки, туфли, два бутерброда. Уложила любимое Колино голубое платье. По дороге встретила почтальона Веру. Она вручила Анне треугольничек. «…На Татищево больше не пиши. Едем ближе к фронту».
«Извещение о гибели Коли я получила первая. Наверное, в его кармане нашли не родительский, а мой адрес. Командир роты сообщал: «Ваш любимый друг Большунов Николай Александрович, младший лейтенант, 17 ноября 1942 года пал смертью храбрых в селе Гойтых Туапсинского района и там похоронен».
Я открыла почтовый ящик поздним вечером и, не понимая, что делаю, побежала к набережной. Безумный бег мог кончиться на дне Москвы-реки. Остановил военный патруль. …И я осталась жить. Мир, недавно прекрасный, погрузился в монотонный серый цвет.
Только в августе сорок четвертого, спустя чуть ли не полтора года, получила извещение семья Коли. Александр Иванович, Колин отец, прожил всего несколько месяцев. Он слег и умер от инфаркта в возрасте сорока шести лет».
«Шли и шли годы, а я все мучилась воспоминаниями, раскаянием, поздними сожалениями. Зачем опустила голову, когда Коля наклонился поцеловать меня? Ведь впереди был фронт, и бои, и смерть! Я казнила себя за преступную сдержанность, за характер недотроги. Зачем я не обняла его, не повисла на шее, не зарыдала в голос на груди тогда, на вокзале? Ведь он ждал этого! Почему мы не сказали друг другу «люблю»?..
В ответ на мои терзания я увидела сон.
