Будто иду я по незнакомой квартире, но дорогу почему-то знаю. На мне старенькое синее пальто, перешитое из маминого… Коридоры темные, длинные, а я все иду, иду… Вдруг вдали забрезжил свет. Вхожу в неуютную, пустоватую комнату, а у стены — Коля стоит, такой же немыслимо красивый, каким был в школе. И одет в ту же гимнастерку. Я бегу, обвиваю его шею руками, плачу. И спрашиваю: «Коля, скажи, ты любил меня?» А он… опускается на колени передо мной, обнимает мои ноги и произносит: «Аня, я тебя люблю».
И тут — поднимает мой Принц голову, смотрит, а глаза его, глаза огромные и прекрасные — они незрячие, неживые. Он смотрит на меня из другого мира, он оттуда отвечает мне!»
Коля редко снился ей в больших, складных снах. Чаще всего обнимет тихонько и уйдет куда-то, не касаясь земли, как будто уплывет по воздуху.
«Зачем не разрешила поцеловать? Почему сразу же не сбежала из Свердловска в Москву, когда он там еще был? В Татищево, ведь он учился там не один месяц, и надо было мчаться туда в начале его учебы! Почему, почему, почему?..»
Как я была счастлива, когда он мне снился! Главным было то, что я могла его хоть на минутку увидеть».
Одна из четырех Колиных теток — тетя Настя — сказала как-то, году примерно в шестидесятом:
— Пусть хоть без обеих ног, но только вернулся бы! Мог бы сапоги тачать.
Аня представила почти надменного Принца без ног, на низкой, грубой тележке с колесиками, помогающего себе руками при тяжком передвижении, и ужаснулась. Но ужас тут же прошел: пусть только бы вернулся и смог принять эту новую ущербную долю, она бы помогала ему во всем, это стало бы смыслом ее жизни.
— Замуж выходили?
— Два раза. Так мне и надо…
Жизнь кончилась, остался быт.
— Мне было уже все равно, все вокруг выходят замуж, и я вышла. Он фронтовик, я бы не могла выйти за человека, который не воевал. И потом, я — Иосифовна и он — Иосифович. Я решила, что это знак. Он воевал мало, и наград почти не было, в одном из первых же боев, под Сталинградом, его изрешетило — 14 ранений, в том числе сверхтяжелое — в бедро. Он был без ноги, и мне было его очень жалко. Он сказал просто: «Ты выйдешь за меня замуж?» Я ответила: «Выйду». Вот и все.
Андрей Иосифович Блинов, доктор исторических наук, преподавал в МГУ полинезийский язык. Аня Гудзенко училась там же.
Мне важно, кто заменил ей Принца.
— У него нога была отрезана выше колена?
— Да. От бедра.
— Протез был со ступней или просто обрубок? Культя?
— Со ступней. Кошмар!
— В аудиторию к студентам входил как? На костылях или на протезе?
— То так, то так. То на двух костылях, то… Протез был страшный, очень тяжелый. Он мне дал однажды потрогать, я двумя руками еле-еле приподняла.
В ту пору инвалиды только начинались. Но, собственно, и потом, через полвека, наша Родина, больше всех пострадавшая, не захотела наладить для своих искалеченных защитников протезы, коляски, подъемники. Они были никто — на улицах, в метро, в подъездах. Для избранных инвалидов удобные протезы закупались за границей, где пострадавших было куда меньше.
Блинов защитил диссертацию, его направили в Красноярск, в педагогический институт, заведовать кафедрой всеобщей истории.
«Подошла машина ехать на вокзал. Уходя, я попросила: «Не забудь, ради Бога, этот серый конверт». Он заглянул в него, там были все Колины письма — фронтовые треугольнички, Колины фотографии и мои кое-какие.
Когда мы ехали в поезде, он сказал вдруг: «А конверта-то нет, я забыл его…» Сказал так ехидно, ему это доставило большое удовольствие…
Из Красноярска я написала в Москву новой хозяйке квартиры, очень просила разыскать конверт. Хозяйка сообщила, что конверта нет».
Выбросил ли, сжег ли? Какая теперь разница? Она его возненавидела. Подала на развод немедленно. Сколько прожили? Около трех лет.
История с письмами — лишь последствие. Она, при муже, начала ездить по Колиным памятным местам, отправилась в Труняевку…
Прошло еще около десяти лет.
— Второй раз я вообще выходить не хотела, но Игорь Григорьевич меня уговорил. Фамилия — Санович, с ударением на «а». Он из сербов. Все говорили о нем: красивый, как херувим. А я думала: что они в нем находят? Он востоковед, тоже преподавал на кафедре исторического факультета МГУ, а я там уже работала. Несколько лет он говорил мне, что поймет меня, что мы будем дружны. Я спрашивала: «А как же Коля?» Он: «Я тебе буду ближе, чем Коля».
И тоже, конечно, фронтовик. Сначала его на фронт не брали, потому что он был сыном врага народа. А потом, когда наших хорошенько припекло, взяли. Штурмовал Берлин, прошел Зееловские высоты…
Сегодня многие, наверное, не знают: Зееловские высоты на подступах к Берлину — самое гибельное место последнего года войны. Полегло 350 000 человек. Что серб Санович остался жив — чудо.
— Его мать и еще девять женщин ходили на Введенское кладбище, там большая фигура Христа, и они молили Господа, чтобы их дети остались живы. Десять матерей всю войну каждое воскресенье ходили к Христу.
И все они дождались своих детей. Все дети вернулись.
— А у него ранений много было?
