«16 февраля 1944 г. Явился почтальон из 437-го с письмом от Изюмова на вечер по поводу получения знамен. Написала письменный отказ».
«23 февраля 1944 г. Прислали пригласительные билеты на полковой вечер — 8 штук неподписанные, мне — именной. Бедный Изюмов, опять не повезло ему — я дежурная по части».
«25 февраля 1944 г. Вчера с Жильцовым провели эпидобследование дер. Синебрюхи: 180 человек местного населения, 150 беженцев. Живут по сараям и хлевам. Похожи на скелеты, спят на земле в грязи, завшивлены, повальная дизентерия. Половина людей обриты (после сыпного тифа). Только вчера собирала у одной бабки анамнез и наложили с Жильцовым на ее дом карантин, а сегодня она умерла. В сарае умер дед, и труп валяется в навозе. Хозяин дома, где мы поселились, строгает для себя гроб. В соседней деревне Малые Скрипки не лучше. Вошли в первый дом — и сразу два гроба с покойниками и пятеро детей: двое болеют (мальчик 5 лет и девочка 9 лет), а трое должны скоро заболеть. В доме напротив на печке колышется груда тряпья, слышны стоны девочки, а у остывшей печки копошится мальчонка, высохший, бледный, окоченевшими ручонками пытается очистить скользкую черную картофелину. Эти двое сирот обречены.
Кошмарнее, чем у Радищева».
«6 марта 1944 г. Лев Николаевич не спал нормально уже 12 ночей, три дня не вылезал с передовой, совсем дошел. Он появился замерзший и усталый, сел за стол, взял ложку в рот и — бегом на улицу: все вырвало. В деревне зашел разговор о 8 марта, и одна женщина с двумя худенькими ребятишками сказала, что не забудет этот день до самой смерти — ровно 10 лет назад сгорела в доме ее четырехлетняя дочка — «первенькая». А теперь ей совсем пришлось уехать из родной деревни (она оказалась на передовой), и сегодня ей сообщили, что бойцы-сволочи вырыли из ямы ее картошку — последнее пропитание. А бойцы это сделали не потому, что они голодны, а на самогонку. И ведь не немцы, а свои».
«23 марта 1944 г. Вот мне и стукнул 21 год. Хотелось к маме». «Как трудно и одиноко Льву Николаевичу жить, у меня возникают как бы материнские чувства — начинает щемить сердце и хочется хоть в чем-то помочь ему.
Какая страшная диалектика: чтобы отстоять свою любовь, надо топтать чужую, отбросить сочувствие. Дальше так продолжаться не может — не хватит сил. Алеша, дорогой мой, любимый, чувствуешь ли, как мне тяжело без тебя!»
«29 марта 1944 г. Вчера в 437-м по приказанию командира полка был расстрелян изменник — самострельщик. Из всех батальонов отобрали 20 лучших автоматчиков, они встали в десяти шагах от него тесным кольцом, а он стоял на краю вырытой ямы».
«13 апреля 1944 г. В семь утра выехала в Барсучину для обработки сыпнотифозного очага. Вечером, промокшая и усталая, вернулась в нетопленый дом, где шоферы греются матом».
«1 мая 1944 г. Праздник на фронте в обороне — это водка и еще раз водка. Все пьяные в «дымину». Кругом песни, слезы, мат и опять мат, слезы, песни.
Вернулась домой и долго не спала. Опять думала — на фронте страшна не любовь, а страсть, тяжелая, слепая.
Взять хотя бы Валентину и Липнера. Он до безумия любит свою жену — недавно его адъютант Петя ездил с подарками сынишке и жене к нему домой. И Валентину он, похоже, тоже любит. И вот я увидела: подвыпивший Липнер сидит за столом, стиснув голову руками, потом в сердцах, стукнув кулаком по столу, призывает к ответу своего адъютанта, деревенского паренька: кто же все-таки лучше из двух — жена или Валентина. «Жена», — ответил Петя.
Александра Павловна рассказывала, как ей было трудно, когда она попала — одна среди мужчин — в дивизион. Молчать, чураться всех — скажут, много о себе понимает, быть ласковой и общительной — многим захочется большего. Эти условия подтолкнули ее к мысли создать здесь свою семью. Она — женщина в хорошем смысле этого слова. Вышла замуж за Петю Петлякова. Он хороший парень, любит ее очень и заботится о ней.
Истину надо искать, пока человек молод и силен».
«Началось наступление на нашем фронте 22 июня, в четыре часа утра… К дате. Самолеты под прикрытием артиллерии бомбили передний край немцев. После артподготовки пошли танки и пехота.
В МСБ первые раненые поступили в 10 часов утра, а потом тянулись целый день: искромсанные, кровавые рубахи и брюки, потные, утомленные лица, промокшие кровью бинты. Опираясь на березовые палки, сбросив по дороге лишний груз ботинок, качаясь от потери крови и усталости, со всех сторон к МСБ стекались раненые».
«13 июля 1944 г. Здравствуйте, родные! Пишу открыточку в Западной Белоруссии. Завтра, вероятно, будем уже в Литве. За последние три дня наш взвод прошел больше сотни км. Из всего барахла у меня с собой полевая сумка, плащ-палатка, полотенце, мыло, трусики для купания и все».
«16 июля 1944 г. Сегодня ночью бомбили медсанбат. Убит гражданский фельдшер-старичок, хозяин дома, в котором вчера мы «гоняли чай»; ранен лейтенант Свиридко в ногу, руку и голову. Маслова всего завалило, но он остался цел».
