Доклад. Остроумный конферансье (рука с колотыми ранами). Потом пьеса «Жена» Кононенко. Третий раз слышу, а только сейчас со сцены дошло: «Кому ты теперь нужна с одной рукой, неужели он не найдет себе здоровую». Готовить себя надо к самому худшему. Так легче будет потом. Посмотрим, что за «счастье» мне так многие пророчили и Маринка-цыганка нагадала.
Черноглазая дивчина, у которой ампутировали ногу, пыталась удушиться на полотенце. Хорошо, Катя подоспела вовремя. Сегодня она весь день курит, говорит, что все равно жить не будет».
«Сегодняшняя ночь тоже беспокойная. С Маринкой было два сердечных припадка. Кричит она во сне очень страшно: «Убили, сволочи, моего братика! Всю Литву за него расстреляю!»
«10 марта 1945 г. Девчата читают письма. Катюше пишет подруга: «Потеряла я своего Сашку. Своими руками собрала оставшиеся куски мяса, а голову не могли найти. Похоронила. Все готовятся к празднику, а я плету венки на могилу.
В одном углу плачет Анфиска, в другом — Валя, из дома написали, что отец-инвалид после известия о ее ранении тяжело заболел».
Долгоносов (ст. лейтенант) и Юдин погибли. Юдин, который боялся всяких звуков — самолетов, снарядов, пуль, который раньше всех успевал спрятаться в любую щель, надо же — погиб в самом конце войны.
«13 марта 1945 г. Гипс такой толстый и сложный, что снимали три человека, и все выбились из сил. Когда наконец сняли эту белую броню, меня всю трясло, как в лихорадке. Сразу хлынула кровь — думала, из раны. А это, оказывается, такое сильное раздражение — пузыри кровавые, как от ожога. На руку страшно смотреть — тоненькая, а на месте раны и перелома — как бутылка. А главное, кости не срослись…
Как ни утешай себя — урод уродом.
А Нинка Бурмистрова — «женская практичность» — утешает: «Ну и что? Я переписывалась с 13 парнями. А сейчас осталось шестеро, ну и что!»
Маринка-цыганка тяжело переживает, что Анатолий, возлюбленный, перестал писать: «Испугался, видно, что у меня нет «казенной части». Она очень опасается, что может потерять еще и ногу, которая растет из этой самой казенной части. Написать самой не позволяет гордость.
Почти у каждой своя беспросветная госпитальная печаль.
Забыв на время о своем личном искалеченном войной, девочки собираются вместе и пишут коллективное письмо матери Анатолия, в надежде, что она передаст письмо сыну.
«18 марта 1945 г. Опять наложили гипс, опять больше чем на месяц. Снова понадеялась на свою выносливость — отказалась от морфия. Три человека стали мне ломать и выворачивать кости.
Истину надо искать, пока не ушла молодость, энергия. Значит сейчас, когда бываешь беспомощна. К счастью или к несчастью, моя любовь для меня так же велика, как сама жизнь. Я ненавижу копаться в своих чувствах, пытаться словами выразить невыразимое, но я и не могу жить без ясности.
Достаточно книги, одной мысли, и я тогда оживаю, живу… истинно так».
«Санитарный поезд миновал Литву, Латвию, и вот едем по родной белорусской земле. Я уже почти в России, в Москве.
Лена, соседка моя. Москвичка. Дважды бежала из немецкого концлагеря. Потом — санинструктор в танковом полку, а муж — командир полка. По самоходке, на которой она сидела, дали очередь. Одна пуля попала Лене в грудь, другая — в живот, а третья — в руку, а в спину еще — осколки.
Отец ее и два брата убиты. Теперь дома, в Москве — мать, больная младшая сестра и брат с 1925 г. — инвалид. Мечта Лены — попасть в госпиталь в Москву.
Лена читала мне письмо своего мужа, он писал ей, когда она была в безнадежном состоянии в госпитале в Каунасе. Только болтуны могут утверждать, что на фронте не может быть настоящей любви. Поэзию этой любви еще воспоют поэты тонко и глубоко».
Права оказалась Таня Атабек, в России родилась лучшая в мире фронтовая лирика, начиная от «Жди меня» и до бесконечности.
«Ночью до часу разговор в соседнем купе о судьбе калек… Скорее, ужасно хочу скорее получить письмо от Алексея. Хочу узнать, что покалеченная рука не помеха нашей любви. Я хотя и верю Алешке больше, чем всем, но все-таки маленькое сомнение гложет…»
«24 марта 1945 г. Драка в вагоне после принятия спиртного. Душераздирающий вой и крик. Разорванные рубашки, разбитые гипсы, кровь. Перекосившееся, совершенно неузнаваемое лицо контуженного Гриши, в руках полено и взор, блуждающий по верхним полкам: «Г-гд-де он?» А полчаса назад был совершенно нормальным тихим человеком. Господи, сколько после войны будет таких психических калек — ведь почти каждый перенес одну-две контузии!»
И опять права оказалась девочка, все предчувствовала. Всю Россию заполнили «психические» и физические калеки. Они разбрелись по улицам и дворам, по электричкам, автобусам, трамваям. Каждый городок в России, даже самый маленький, имел своего сумасшедшего.
