Кто-то из бывших слуг Айвазовских донес: «Барыня прячет драгоценности».
Пришли вооруженные люди: «У вас эта штука золотая есть?» — «Нет, нет». — «Должна быть!». Они стали угрожать, бедная вдова испугалась и протянула палитру.
Кто были эти люди? Никаких удостоверений, никакой квитанции. Уникальная палитра не прошла потом ни по каким документам, не появилась ни в одном музее.
Вполне возможно, революционные солдаты кусачками вырезали и поделили цветные камешки.
«Россия! Кто смеет учить меня любви к ней?.. Но есть еще нечто, что гораздо больше даже и России… Это — мой Бог и моя душа».
Все девяностые годы обсуждали: возможна ли в России новая гражданская война? При этом саму войну ни разу, ни в одну из годовщин не вспомнили. Ни в 90-м, ни в 95-м, ни нынче. Пустословили. Делали вид, что боимся крови, давно привыкнув к ней.
Кажется, никто и ничем всерьез не озабочен.
Прежде, при советской власти, отмечали всегда как праздник, с неизменным выводом: брат пошел на брата, кто убил — тот и прав. Побежденным было отказано в праве любить Родину, нам всем — в праве хотя бы на сочувствие.
В 1995-м русское общество Крыма решило отметить 75-летие со дня окончания Гражданской войны. Не как победу одних над другими, а как всеобщую трагедию. Впервые в истории пригласили из-за рубежа побежденную сторону. Ни Москва, ни Киев помощи не оказали. Киев счел мероприятие прорусским, московские же руководители оказались слишком озабочены собственной судьбой.
Первое организованное массовое появление в России престарелой эмиграции уже было перед тем четыре года назад. Впервые без опасения за свою судьбу они прибыли в Москву 18 августа 1991 года. Многие из них покидали Родину малыми детьми, города были заполнены вооруженными солдатами, стояли в готовности броневики.
В первое же свое российское августовское утро гости глянули из гостиничных окон и увидели — по московским улицам идут танки, город заполнен вооруженными людьми.
Как будто никуда не отлучались на три четверти века.
В «Известиях» (№ 217 за 17 ноября 2000 года) был опубликован очерк «Принцевы острова». Речь, кроме прочего, шла и о том, как красные командиры развесили объявления с благородным предложением оставшимся белым офицерам сотрудничать с новой, советской властью, а для этого прийти зарегистрироваться.
Молодых белых офицеров схватили и увезли за город, на расстрел.
Из Санкт-Петербурга позвонила мне давняя читательница «Известий» Эмилия Владимировна Коваленко. В среде питерской интеллигенции возник спор, ее знакомые сочли публикацию субъективной: белые тоже проводили свой террор, не менее жестокий.
Да, на войне как на войне. Белые выжигали на лбах у пленных красные звезды, красные вырезали на ногах у белых лампасы.
Но террор — это система, а не насилие само по себе. Не уровень, не изощренность зверств и даже не количество пролитой крови, а, повторяю, — система, нашедшая своих идеологов и пропагандистов, организованное насилие, открытый апофеоз убийства.
Красный террор, как говорил знаменитый дореволюционный депутат Шульгин, — от власти, насилие белых — от безвластия. В актах правительственной политики генерала Деникина, адмирала Колчака или барона Врангеля нет теоретического обоснования террора, никогда не звучали призывы к систематическим официальным убийствам. Даже в публицистике и прозе лагеря белых этого нет.
