Остались не засеяны поля, остановилась промышленность. На Феодосию обрушился голод и, как неизменные его спутники, — сыпной и брюшной тиф, холера. Истощенные люди падали и умирали на улицах. По городу разъезжала подвода с огромным цинковым ящиком, здоровый детина с лицом восточного злодея по имени Алим волочил за ноги тела к телеге и легко забрасывал их в ящик. Прохожие не обращали на него внимания.
Опустение, одичание.
Анатолий Викторович Ермолинский:
— Мама моя уже не прогуливалась у моря с Анной Никитичной. Вдова Айвазовского шила себе из тряпок обувь, чтобы выйти на улицу. Мама ее деликатно подкармливала. Приготовит из старых запасов пирожки и под благовидным предлогом приносит: «Вот, не знаю, получилось или нет, попробуйте».
Вдова очень бедствовала. Единственная ценность осталась в ее пустой комнате — палитра.
Иван Константинович Айвазовский был когда-то приглашен в Ватикан. Там, закрывшись в одной из глухих комнат, он написал картину «Хаос» — буря на море, перемешались тучи, небо, волны. Художник подарил картину папе римскому. Тот в ответ подарил Айвазовскому литую палитру из чистого золота. Внутри вместо красок — разноцветные драгоценные камни. Красные, зеленые, синие, черные. Алмазы, изумруды, рубины, аметисты, аквамарин.
После смерти мужа Анна Никитична относилась к палитре трепетно, как к национальной гордости. Когда революционные красные солдаты выгоняли ее из дома, она сумела спрятать палитру.
Феодосийская интеллигенция растворилась незаметно.
«Робеспьер» не спас дирижера Ахшарумова. В 1921 году оркестр распался, дирижер объявился в Петрограде, где успел продирижировать два концерта в саду отдыха возле Аничкова моста — на лучшей летней площадке города.
Через год, в Ашхабаде, Ахшарумов был расстрелян.
Композитор Спендиаров уехал с семьей, с юной дочерью-певицей Мариной в Ереван, где довольно скоро умер.
Ермолинский колесил с концертами по России.
— У нас был небольшой музыкальный ансамбль. Году в 1946-м или 47-м мы приехали в Ухту — концерт для заключенных. Но в лагере оказались такие актерские силы, такие музыканты, что нам стало неудобно выходить на сцену. И мы решили просто устроить вечер отдыха в городском Дворце культуры.
Я слонялся по большому залу дворца, в глубине сцены кто-то репетировал, и я услышал вдруг знакомое меццо-сопрано. Подошел и увидел — Марину Спендиарову… Она отбывала здесь срок наказания, ее муж тоже сидел в лагере — в Воркуте. Она меня узнала. Не без умиления вспомнила Феодосию, музыкальные вечера у нас в доме и тут же предупредила: «Толечка, поменьше со мной общайтесь — вам это может повредить». Она, как и муж, была осуждена якобы за критику повальных репрессий. Как и другие артисты, была расконвоирована, но находилась под строгим наблюдением. Все же под мой аккомпанемент она вполголоса спела несколько романсов — «Я помню вальса звук прелестный», «Хризантемы» — отцвели уже давно…
