Писатель Вересаев, бывший в то время в Феодосии, вспоминает: «Мне редко приходилось видеть такое чувство всеобщего облегчения: молодое белое офицерство, состоявшее преимущественно из студенчества, отнюдь не черносотенное, логикой вещей загнанное в борьбу с большевиками, давно уже тяготилось своей ролью и с отчаянием чувствовало, что пошло по ложной дороге, но что выхода на другую дорогу ему нет. И вот — вдруг этот выход открывался, выход к честной работе в родной стране».
Через две недели была объявлена вторичная регистрация. Теперь белые офицеры двинулись массами.
Все до одного были схвачены и посажены в Виленские казармы.
К георгиевскому кавалеру, 22-летнему поручику Филиппу Федотовичу Островерхову красные явились домой.
Панченко Лидия Устиновна, племянница жены поручика:
— Их было четыре сестры — Манефа, Варвара, Мария, Фекла. Первые три очень красиво пели — на три голоса. Когда они пели летом у открытого окна, собиралась огромная толпа. Однажды вот так они сидели и мимо проходил высокий, стройный поручик с гитарой. Остановился, глянул на Манефу: «Я таких красивых еще не видел». Поженились, венчались. Пара была — на загляденье.
…Он хотел уехать в глубь России, но не успел.
Молодого георгиевского кавалера забирали «на регистрацию» ночью. Когда он одевался, его трясло.
Всеволод Никанорович Резников:
— Мой отец не был офицером. Работал завхозом на табачной фабрике. Пришли белые: «Ты хозяйственник? Вот тебе дело — бери 20 солдат, сети и лови, заготавливай рыбу». Отец работал у них чуть больше месяца.
На регистрацию он пошел спокойно. Воинский начальник был через дорогу, и отец сказал матери: «Я на несколько минут — пойду, отмечусь».
И исчез.
В Симферополь отправились на подводе три друга Никанора Кондратьевича — хлопотать: Бандурка, Юра Роде и Танагоз.
Доктор Боткин писал в ожидании расстрела: «Я мертв, но еще не погребен».
Сколько их томилось там, в казармах? Тысячи? Молодые юнкера, кадеты, корнеты, поручики, штабс-капитаны.
Перед тем как вести офицеров на расстрел, красноармейцам дали водки, предупредили: «Будете белых шлепать».
Их раздели до нижнего белья и босиком, ночью, в мартовский холод повели под конвоем через весь город — на Карантин, в простонародье — Чумка. Веками здесь стояли чумные бараки, во время эпидемий сюда свозили больных.
Гнилое место. Но живописное, словно для зазывных рекламных открыток — в море уходит красавица-скала. А вдоль горы спускается к берегу овраг. Место скрытное, удобное, даже с моря обзор небольшой.
Их вели по ночным улицам, подгоняя штыками — Казанская, Симферопольская, Земская, Лазаретная, Дворянская, Итальянская, Екатерининская. Слева — море, пляжи, дачи; справа — городская Дума, гостиница «Марсель», газетная типография, где печатались деникинские деньги — «колокольчики».
И я прошел их путем, по тем же самым улицам, ни одна из которых не сохранила названия — Маркса, Свердлова, Либкнехта, Куйбышева, Красноармейская, Горького, Ленина.
В овраге, перед морем офицеров заставили снять нижнее белье и выводили под пулемет.
Жители окраинных домов слышали пулеметные очереди. Они поняли: это только начало. И в следующую ночь, приоткрыв занавески, они наблюдали за зловещей процессией. Именно во вторую ночь, уже под утро, пулемет вдруг захлебнулся, последовали одиночные винтовочные выстрелы. Потом выяснилось: пулемет заклинило, и офицеры кинулись врассыпную.
Журналист феодосийской газеты «Победа» Евгений Дробоцкий в начале 90-х годов разыскал свидетеля этой ночи. «Петр Федорович», — представился он, фамилию назвать испугался.
— Рано утром мы, мальчишки, стояли у входа в крепостную башню. Когда пулемет замолк, мы увидели на вершине холма людей, они бежали в нашу сторону, к городу. За ними гнались всадники и рубили их шашками. Это было страшное зрелище. Вдоль стены бежал человек, по пояс раздетый, в кальсонах. Спотыкался, падал, вскакивал, петлял. Ему оставалось несколько метров до спасительного входа в крепость, тут начинались жилые дома, его бы спрятали. Но у входа его догнал всадник и зарубил. Слез с коня, вытер саблю о кальсоны.
Потом была третья ночь расстрела.
Наконец, два мощных взрыва на склоне оврага потрясли округу. Видимо, тех, кого не смыло в море, таким образом завалили землей.
Сколько их погибло всего? Расхожая цифра — 5000 человек.
Но на Старокарантинной горке жил Загладюк, который посчитал в одну из ночей: в ряду шло по четыре человека, а всего рядов в колонне было больше шестидесяти. Получается, за ночь убивали около трехсот человек. Значит, за три ночи — около тысячи?
Не знаю.
Обратно, из Чумки в город возвращались подводы, груженые нижним бельем.
Из Симферополя три друга Никанора Резникова — Бандурка, Юра Роде и Танагоз вернулись радостные, навеселе:
— Катя! Никанор свободен, вот бумага.
— Его уже расстреляли — два дня назад, — ответила вдова.
Семье Резниковых всю жизнь казалось: тот, почти добежавший до ворот, ближе всех оказавшийся к жизни, был Никанор.
