— Теперь феодосийская интеллигенция стала одеваться как можно проще. Шляпы фетровые или котелок, галстук или пенсне, даже женская косметика считались признаками контрреволюции. В нашу шестикомнатную квартиру пришли вооруженные люди, потребовали освободить ее в 24 часа: «И чтоб ни одной книжки не вынесли». Управляющий водочным заводом Мошечков приютил нас в заводском подвале — в машинном отделении, благо это предприятие, как и другие, не работало.
С севера приехали две княжны Голицыны, директор завода выделил им одну комнату. Появилась княжна Трубецкая. Они, видимо, считали, что на юге легче раствориться. В заводской обстановке мы пытались возобновить домашние музыкальные вечера, приходили снова Спендиаров с Мариной, но это было уже не то.
Анну Никитичну, вдову Айвазовского, тоже выгнали из дома, оставили комнату. Из большой картинной галереи художника вынесли картины и устроили здесь гарнизонный клуб, в котором проводили митинги, пели «Интернационал».
В Феодосии появился дирижер Ахшарумов, при царе ему были выделены два вагона, и он разъезжал с симфоническим оркестром по России и Европе. Он взял в оркестр и меня.
В зале бывшей картинной галереи собирались матросы и комиссары в кожаных тужурках с красными лентами на фуражках и на рукавах. Женщины в гимнастерках и телогрейках, в красных платочках на головах. После митинга и «Интернационала» выступали мы.
Ахшарумов нашел репертуар. Мы исполняли увертюру «Робеспьер». Лектор объяснял содержание: революция во Франции, там был такой деятель — Робеспьер, ему отрубили голову, вы этот момент должны узнать: тревожная музыка, и удар в тарелку — дзинь, это рубанула гильотина, потом — барабаны с нарастающей частотой, стихая — это покатилась отрубленная голова.
И вот зрителей охватывал охотничий азарт. Ждут. И наконец — узнают, шумят, довольны, словно сами настигли жертву и участвовали в справедливой казни.
Нормальные люди, знаете, так себя не ведут…
* * *Конечно, далеко не все белые офицеры и рядовые покинули Феодосию. В той давке на пристани, кто не мог пробиться к корабельному трапу, пробирался по канатам, чемоданы привязывали к веревкам и бросали на палубу. Не все сумели выбраться. Некоторые остались по доброй воле, наудачу: мы — русские, в России живем, не пропадем. Но очень многие, как капитан Орлов с молодыми офицерами, устали, считали себя обманутыми и давно готовили мятеж против командования Белой армии.
Шанс для победителей показать всему миру — советская власть протягивает руку тем, кто с ней. Кто силен, тот милостив.
По Феодосии были развешаны объявления: пролетариат великодушен, теперь, когда борьба кончена, белым предоставляется выбор — кто хочет, может уехать из России, кто хочет, может остаться работать с советской властью. Тем и другим предлагалось явиться на регистрацию.
Явилось человек пятнадцать. Их зарегистрировали и отпустили по домам. И остальные белые офицеры увидели — их никто не собирается арестовывать.
