Володя Булахов: «Лагерное начальство готовилось к бегству, сложены были вещи. Но убежать им не удалось».
Олег Безлюдов: «Меня подхватил один солдат. Лицо у него было заросшее, и я не понял: старый он или молодой. Только увидел, что он плачет. Глядит на меня и плачет: молча, без звука. Это было так страшно, что я прижался к нему и сам заплакал…».
Один из бойцов, освобождавших Лодзь, Андрей Александрович Статкевич написал Ирошниковой об этих детях:
«Нельзя было спокойно смотреть на их лица, на их фигурки-скелеты в тюремных костюмах и деревянных башмаках. Многие из нас, провоевавшие всю войну и уже повидавшие всякое, глядя на них, не могли удержаться от слез. Когда мы, несколько бойцов, стояли у ворот лагеря, окруженные этими ребятишками, по улице, мимо лагеря наш патруль вел пленных немцев, видимо, только что схваченных офицеров с нацистской выправкой. Может быть, среди них был даже кто-то из руководителей этого лагеря, потому что, завидев их, ребята, с которыми мы разговаривали, замолкли и стали испуганно жаться к нам.
Командовал патрулем молоденький лейтенант. Он сразу оценил обстановку. И, остановив пленных немцев у лагерных ворот, нечеловеческим голосом скомандовал им: «Мютцен аб! Подлецы!» И еще повторил по-русски: «Шапки… шапки долой!»
И немцы поспешно сняли свои фуражки перед нашими детьми».
…Это единственное, что можно было взять с них за все содеянное.
Знаете, сколько в войну погибло детей, которым не исполнилось еще и шестнадцати?
Один миллион восемьсот тысяч.
А знаете, сколько осталось в Европе детей-сирот после войны?
Тринадцать миллионов.
Представьте: тринадцать миллионных городов — на выбор, населенных только этими маленькими бездомными. Это картина более жестокая, чем каменные, городские развалины.
Дети — пасынки войны, ее главные мученики и жертвы.
У этих детей уже давно свои дети, а у тех — свои. Сейчас уже, возможно, внуки как раз в возрасте своих когда-то бездомных дедов.
Речь не просто о спасенных детях — о спасенных поколениях.
Гливице — истоки войны. Здесь фашисты совершили провокацию, которая послужила Германии поводом для второй мировой войны. Воинское кладбище. «Вечная память и слава солдатам Советской Армии, принесшим польскому народу свободу и независимость».
«Красноармеец А. И. Петров. 1912 — 1945». «Ст. сержант В. С. Коваленко. 1905 — 1945», «Неизвестный», «Неизвестный», «Красноармеец В. Беляев. 1925 —1945», «Неизвестный», «Сержант Г. Баранов. 1926 — 1945»…
Всего 2.454 человека. Они погибли в январе и скорее всего до своих дней рождения в 1945 году не дожили. Значит, сержанту Баранову было восемнадцать, красноармейцу Беляеву девятнадцать… Неужели это они, мальчики, сумели спасти весь мир?
Какая скорбь, какая несправедливость, что они покоятся вдали от родительского дома, в другой стране, в другой земле, пусть хоть и славянской.
— Как думаете, дома знают, что они — здесь? — это спрашивает меня журналистка газеты «Трибуна роботнича» Лилиана Андрушевская. (У нее отец тоже пережил концлагерь, в семнадцать лет стал седым, следы укусов овчарок сохранились до сих пор).
— Должны знать,— сказал я, вспомнив военные «похоронки».
Впрочем, что «похоронки» — за освобождение Польши погибли 660.000 советских воинов, а имена известны лишь 78.556 человек. Чуть не на каждые девять павших восемь — «неизвестные солдаты».
