Леонид Николаевич слушал молча, сурово сдвинув брови, ничем иным не выдавая своего напряжения. Ни разу не перебил и не задал никаких вопросов.
– Я все понимаю, – хриплым, перегоревшим голосом заканчивал свое объяснение Костромин, – осознаю всю пошлость ситуации, но я ничего не могу поделать с какой-то болезненной, совершенно ненормальной тягой к этой женщине. Ничего. Поверьте, я пытался.
Тесть молчал. Помолчал и Юрий. Кашлянул и совсем уж севшим голосом, через сухое от напряжения горло, закончил покаяние:
– Я не знаю, что делать. Не знаю.
Леонид Николаевич тяжело поднялся с места, и Юрий мимолетно подумал, что тестю в этом году уже восемьдесят, но это даже представить невозможно, настолько тот бодрый, здоровый, моложавый и энергичный, но в данный момент известие, что принес ему зять, придавило мужчину настолько, что как-то сразу стало видно его возраст, он вдруг словно отяжелел и ссутулился. Тесть медленно обошел стол и прошел к окну, по дороге прикоснувшись к плечу Юры. Встал у окна, переплетя на груди руки, смотрел куда-то и молчал.
Молчал и Костромин, ожидая его приговора.
– Я очень любил свою первую жену, – вдруг заговорил Леонид Николаевич.
И Юрий напрягся, услышав этот голос, полный печальной силы. Он слушал рассказ тестя про беду, постигшую его прежнюю семью, и поражался силе воли и мудрости этого человека. У Костромина подсасывало где-то над сердцем… он уже знал, чем закончится эта история.
– То, с чем ты столкнулся, Юра, это не простое потакание своим низменным инстинктам и желание разнообразия в сексе, которому подвержены большинство мужчин, изменяющих своим женам, – помолчав, продолжил Леонид Николаевич, – это страшная, разрушительная сила, которую называют бесовщиной. – Он погладил зятя по плечу и произнес с глубочайшей печалью: – Ты один с ней не справишься, мальчик. Это одержимость. Сходи в церковь, попроси помощи, может, чего подскажут. Молитвы знаешь? Читай. У тебя вроде друг буддист или индуист есть, спроси его помощи. Может, тебе уехать куда и духовными практиками заняться? – И вдруг эмоционально принялся убеждать: – И сопротивляйся, сопротивляйся, как можешь! Не поддавайся! Соблюдай меры безопасности, не разделяй с ней быта и еды, я не знаю! Ухватись за что-нибудь сильное, чистое, вон за вашу любовь с Варюхой, и держись мысленно за нее, тяни себя из этой тьмы. Нельзя сдаваться, Юра, никак нельзя, пропадешь.
– Я понимаю, Леонид Николаевич, – кивнул Костромин, чувствуя себя уже обреченным.
Он понимал. На самом деле понимал слишком ясно и отчетливо.
Но на следующий вечер повел Маргариту в ресторан, после которого они занялись раздеванием друг друга прямо в такси, везшего их к ней домой.
А вот с родным отцом объяснение у Костромина не сложилось.
Он поехал к родителям через неделю, чтобы лично сообщить об уходе от жены, надеялся объяснить все честно и без утайки, как и тестю, но отец его перебил, не дав возможности высказаться:
– Что значит ушел?! Какая такая ненормальная страсть? – бушевал отец, а мама, прижав пальцы к губам, скорбно качала головой и тихо плакала. – Дурь в башку стукнула, вот и вся страсть! Да как это можно от Варюхи уходить-то? – И стукнул ладонью по столу, разгорячившись. – Нам другая невестка не нужна, так и знай! Варя нам как дочь родная, и ее в обиду не дадим! Даже не смей говорить ничего! Пока к ней не вернешься, разговаривать с тобой не намерены! Все!
Вот так поговорили. Отец на своем решении стоял твердо, мама попыталась было сунуться к сыну, что-то сказать, обнять-пожалеть, но остановилась, солидарная с мнением мужа.
Костромин не звонил жене и не виделся с ней – он не понимал, что можно ей сказать в такой ситуации – попросить еще раз прощения? Попросить отпустить его погулять-потешиться? Сказать, что, мол, подожди, родная, я тут потрахаюсь в удовольствие и вернусь? Так, что ли?
А как?
Оказий, чтобы позвонить, не имелось – ни проблем по хозяйству, при случае их благополучно ликвидирует тесть, денежные вопросы решены.
Какой еще найти повод позвонить и услышать Варин голос?
Слушать этот родной голос и гореть внутри чувством убийственной вины? Мазохизм чистой воды!
А Юрий так хотел ее слышать. Так хотел.
После той первой ночи в квартире Риты, когда Варюха привиделась ему и предупредила, что нельзя там спать, он больше ни разу не смог вызвать ее образ перед своим мысленным взором, она не являлась ему и не отвечала на его зов.
Костромин испугался потери их связи, потери ее лика, ее улыбки и поддержки, испугался до холода внутри, осознавая, что таким образом началось разрушение его личности, разрушение всего того, что было ему дорого, что связывало его с жизнью, разрушение его любви…
А где-то через две недели, как подарок, к Костромину стали приходить по утрам воспоминания об их с Варюшкой жизни, и он хватался мысленно за свет этих воспоминаний, как пусть и слабую, но единственную надежду на спасение, надежду на еще возможное будущее.
Ну, хоть на что-то…
И ему так не хватало этих ее прекрасных живых глаз, хотя бы и только перед мысленным взором. Этих глаз с огоньками внутренних лампадок.
