– Возьму. На завтра. А сегодня вы как следует отдохнете. Всеволод Алексеевич, вы не виноваты! Вам в глаза светят прожекторы, зал не освещен. Вам объективно не видно было края!
– Хватит, Саш. Почему-то раньше я край видел. И все остальные артисты тоже со сцены не падают. Я просто пытаюсь обмануть сам себя. Уходить надо вовремя, не дожидаясь, пока тебя вынесут. Но мы же не можем! Мы же все наркоманы. Нам хлопают, на нас смотрят, и мы готовы наизнанку вывернуться. Будем сидеть на любых лекарствах, колоть себе ботокс в морду и жопу, глотать стимуляторы, накладывать тонны грима, включать фанеру, но выползать и выползать, снова и снова. Чтобы шоу продолжалось. Наше личное шоу, в которое мы превращаем собственную жизнь.
Злится. На себя злится. И Сашка даже возражать ему не хочет, знает, что только хуже будет. Молча помогает ему переодеться, а главное, переобуться. Он уже не спорит, не возмущается, засовывает ноги в мокасины, слегка морщась – более аккуратные туфли, в которых он снимался, были узковаты, и теперь ноги отекли и не хотят помещаться даже в мягкие тапки. Сашка вздыхает, но от комментариев воздерживается. До такси дойдет, а дома она его загонит в постель и пусть попробует сопротивляться.
– Я надеюсь, вы хотя бы ботокс не кололи? – скорее, чтобы сменить тему, интересуется она, пока они идут по длинным коридорам телецентра.
– А то ты не знала бы! – фыркает он. – Ты же всегда в курсе всего!
– Я знаю, что вы блефаропластику делали, но давно, еще до всех проблем со здоровьем.
Кивает.
– В ФСБ у тебя осведомители, что ли. Тогда ведь даже телефонов ваших дурацких не было с камерами, всех этих инстаграмов. Откуда узнала?
– Будто сложно догадаться! Прямо не видно ни разу, ага! Зачем бы вы ее делали, интересно, если бы результата не было заметно? И потом, вы еще месяц на сцену в темных очках выходили. Вы, Туманов! Советский певец, который всегда в костюме и при галстуке.
– Ужас какой-то. Не дай бог таких поклонников иметь. Нет, Сашенька, ботокс я никогда не колол и больше ничего не делал. Я всегда был консервативен до безобразия. И зря, наверное. Надо было хотя бы зрение поправить, пока еще здоровье позволяло. Тогда бы со сцены сейчас не падал.
Заклинило его, что ли, думает Сашка с досадой. Теперь будет по кругу гонять самоуничижительные мысли. Съездили, называется, на съемку, подняли настроение. И кому все это надо было? Провалилась бы его Москва вместе с его сценой.
Такси уже стоит на месте, что очень радует, так как погода к обеду испортилась, моросит холодный и противный дождь, мало похожий на летний. Сашка садится на заднее сиденье рядом с ним и, вопреки своему обыкновению, держаться отстраненно, прижимается к его плечу. Чувствует, что надо так сделать, чтобы ему стало легче.
– Замерзла?
– Ага.
Ни черта она не замерзла. Но он обнимает ее теплой рукой и ощущает себя мужчиной, а не разваливающимся на сцене, запоровшим номер артистом. Они едут домой.
– Как же тут хорошо, Сашенька!
Сашка слышит эту фразу уже третий раз за последний час и только головой качает. Сначала ищем трудности, а потом героически их преодолеваем! Они прилетели утром, еще два часа добирались на машине из аэропорта до их поселка. Всеволод Алексеевич должен был устать как собака. А он бродит по саду довольный, владения осматривает, список дел составляет: с яблони уже пора урожай снимать, клематисы разрослись до неприличия, через арку из-за них не пройти, через забор ежевика лезет, тоже стричь надо.
Больше всего Сашка боялась, что он скатится в депрессию. Сначала ей казалось, он не захочет уезжать из любимой Москвы, из снова обретенной привычной жизни с телевизионными съемками. Ладно, почти обретенной. Потом боялась, что он расстроится из-за сорванного номера. Он и правда расстроился, но Сашка не учла, что у него все-таки не ее характер. Нельзя примерять на него собственную модель поведения. Она в подобной ситуации накручивала бы себя неделями. А он умеет резко обрывать, жестко принимать решения и радоваться новому дню. Сказал, что они возвращаются в Прибрежный, и на следующее утро они уже были в аэропорту. Без сомнений, сожалений и соплей, бодрые и радостные. Может быть, на душе у него кошки и скребли, но виду он не подавал. Ей стоило бы поучиться.
И чувствовал он себя здесь, возле моря, заметно лучше. В Москве они только перемещались от машины до кровати. А тут сразу за секатор схватился, полез ежевику обрезать. Сашке приходится вмешаться.
– Всеволод Алексеевич, до завтра не подождет? Идите полежите с дороги!
– Да не хочу я лежать, в Москве належался! – фырчит он. – И вообще, я в самолете поспал.
Это правда. Сашка не устает поражаться его способности спать в самолетах и в машинах. Самолет еще не взлетел, стюардессы показывают, как кислородные маски надевать и к какому выходу бежать, если что, а Всеволод Алексеевич уже спит. Рефлекс у него, что ли, за годы гастролей выработался? Спать при любой возможности, пока от тебя никто ничего не хочет.
