На бешеной скорости нас завезли в гостиницу. Мы бросили чемоданы, умылись, единственно, на что я потратила лишнюю минуту, — бережно повесила на вешалку норковую жакетку Гали Евтушенко. Мы понятия не имели, как одеваются в Дании, она мне ее дала на случай «выхода в свет».
Оказалось, в Дании особенно не одеваются: джинсы, куртки, в театр или на прием надевают платье или костюм, но обязательно туфли на каблуках — это и есть главный наряд.
Обед в помещении редакции — и сразу пресс-конференция, во время которой беспрерывно щелкают аппаратами фоторепортеры. У Толи очень подвижное лицо, что было мастерски схвачено корреспондентами, и на следующее утро весь Копенгаген был увешан афишами, изображавшими Рыбакова в разных ракурсах. У меня хранится одна из этих афиш дома, в Москве.
В датских куртках, нагруженные подарками, возвращаемся в Москву и начинаем прежнюю жизнь. В девять мы уже на ногах, я сажусь за машинку, Толя — за свой письменный стол. Снова правим первую часть «Детей Арбата», идем по моим замечаниям. Потом — обед, прогулка и опять за работу. Вечером смотрим новости по телевизору, читаем и перед сном опять выходим пройтись.
Но и в этом однообразии память выхватывает отдельные события, сцены, любимые лица друзей…
14 января 1981 года Рыбакову исполнилось семьдесят лет. Подсчитываем, сколько приблизительно народу хотим пригласить — человек 60–65, не меньше. Во-первых, друзья, а их много — к счастью, к тому времени все живы, затем его дети, Толины и мои родственники, сотрудники Детского издательства, где вышли «Кортик», «Бронзовая птица» и «Выстрел», с которыми за все эти годы мы тоже стали друзьями, самые близкие люди из «Нового мира», из ВААПа, ну и так далее.
Едем с ним в ресторан «Метрополь», заказываем соответствующий зал.
14 января в шесть часов вечера все там собираемся.
Столы стоят буквой «П».
Я любила после нескольких тостов обойти на правах хозяйки всех присутствующих, кого-то поцеловать, кого-то обнять, с кем-то перекинуться несколькими фразами. Толе это нравилось. «Утепляет атмосферу», — говорил он. Кто где сидел — не помню… Наверняка мы с Толей сидели во главе стола, рядом с нами — наша любимая подруга Леночка Николаевская, мы с ней всегда сидели рядом. Четко помню только одно, как будто это было вчера: спиной к окнам сидели Трифоновы — Юра и Оля. Они до сих пор стоят перед моими глазами. Юра на редкость улыбчивый, Оля в белом шерстяном платье, с сияющими голубыми глазами. Я подумала: «Какая Оля молодец, как она прекрасно держится».
Трифоновы и Рыбаков столкнулись как-то в ЦДЛ, давно не виделись и решили пообедать вместе. И когда Юра куда-то отлучился на минуту, Оля сказала Толе, попросив это не разглашать, что у Юры какие-то неприятности с почками. Врачи расходятся в диагнозе, но не исключено, что это рак.
От кого-то мы услышали: в двадцатых числах марта Юру кладут в больницу. Операцию по удалению почки будет делать сам Лопаткин — ас в этой области. Все проходит блестяще, Юра, слава богу, чувствует себя хорошо.
28 марта, в воскресенье, к нам приехали Эвансы: Боб с женой Евгенией и двумя дочками. Те тут же выскочили во двор «делать ангелов». В своих непромокаемых комбинезонах они, заливаясь смехом, валились на снег, расставив руки и ноги, и, полежав так какое-то время, вскакивали, оставляя на снегу очень выразительные отпечатки своих фигур. Толя волновался, подбегал к окну. «Боб, они простудятся!» — «Все будет в порядке», — успокаивал его тот. Мать сидела в полном равнодушии к происходящему.
И вдруг звонок. Мне кажется, это звонила не Оля, а кто-то от ее имени: «Умер Трифонов. Тромб». Эвансы тут же вскочили с места, кинулись к машине и умчались в Москву передавать эту новость в Лондон. В агентство «Рейтер». Боб был его московским корреспондентом.
На следующий день после сообщения о смерти Трифонова я уезжаю по делам в Москву. Еду на электричке и на электричке же возвращаюсь в Переделкино. Толя меня встречает на платформе. Рассказывает, когда будут похороны.
— Наверное, — говорю, — тебе придется выступить…
— Да, — отвечает он, — я уже начал что-то набрасывать, придем домой, прочту тебе.
Но мы не знаем, какие страсти бушуют вокруг похорон Трифонова. Олю, его вдову, спрашивают: кто, как она предполагает, будет выступать на панихиде?
Рыбакова она называет первым.
— Нет, нет, — говорят ей, — Рыбакову не надо выступать. Это нежелательно со всех точек зрения.
— Тогда, — якобы отвечает Оля, так нам передавали, — я не буду устраивать панихиду в Доме литераторов, а устрою ее в другом месте. — Может быть, она имела в виду Театр на Таганке, где ставили трифоновский «Дом на набережной», что было для начальства уж совсем непереносимо.
Кстати, контроль у дверей в Дом литераторов сначала не пустил Любимова на панихиду. «Зал переполнен», — сказали ему, возможно, не узнав его в лицо. Об этом передавали и «Свобода», и Би-Би-Си, они цитировали также и Толино выступление.
