— Да, — говорит Ярл Хеллеманн в ответ на Толин рассказ о «Пингвине», — вам нанесен безусловный ущерб. — И приводит пример с Воннегутом. «Таами» выпустило его книги. Лежат на прилавках без движения. Никто не покупает. И тут Воннегут приезжает в Хельсинки. Читатель с ним знакомится. Ему приятно видеть автора в лицо, ему нравится его Улыбка, ему интересно знать, что он думает по тем или иным вопросам. И книги Воннегута разлетаются мгновенно.
После этого рассказа господин Хеллеманн предлагает нам деньги. Успех «Тяжелого песка» в Финляндии так велик, что они собираются издавать роман и в «Книжном клубе». Контракта на это издание с ВААПом нет. Мы можем эти деньги положить в банк.
Рыбаков смотрит на Хеллеманна. Молчит. Раздумывает.
— Дорогой Ярл, — говорит он, — я очень тронут и благодарен вам за это предложение. Но, к сожалению, я не могу им воспользоваться. Возможно, вы слышали о книге, которая лежит у меня в столе и которую у нас пятнадцать лет не печатают. Она называется «Дети Арбата». Любой неверный шаг с моей стороны — и книгу арестуют, и она пропадет навсегда. Наша с Таней жизнь отдана этой книге, мы не имеем права рисковать, и я надеюсь, что вы понимаете меня… Но я еще раз хочу сказать: ваше предложение очень меня тронуло. Спасибо!
20 мая 1982 года мы снова летим в Копенгаген. На успехе «Тяжелого песка» датчане издали «Кортик», и опять неслыханным для их страны тиражом. «Кортик» был написан до Конвенции, и деньги за его публикацию они платить не должны. Однако посчитали нужным пригласить нас в Копенгаген: на неделю отдохнуть.
Экземпляры «Кортика», которые мы получили, нас радуют, изданы прекрасно, о чем говорим директору издательства «Гюльдендаль» Ван Гроссену, когда обедаем с ним в рыбном ресторане. По-моему, все издатели уже знают, что Рыбаков любит рыбу…
И там очень деликатно и как бы вскользь Ван Гроссен спрашивает Толю, не хочет ли он им отдать для публикации книгу, которую не издают на его родине и которая уже много лет лежит в его столе. О «Детях Арбата» он, безусловно, знает от Сэма. Купить эту книгу готовы, не читая, за большие деньги.
— Нет, — сказал Рыбаков, — если я издам этот роман У вас, в Дании, он будет потерян для моей страны. А нужен он именно там. В этом романе — наша история, наши страдания, наша боль. Я все-таки буду пытаться издать его на родине.
Возвращаемся к теме «Тяжелого песка». Ван Гроссен спрашивает: в чем загадка успеха этого романа, как Толя сам это оценивает? Смотрит на него внимательно.
Рыбаков отвечает не сразу:
— Я вижу несколько причин успеха этого романа, — говорит он. — Написано много книг о холокосте, но все они начинаются с гетто. Преимущество «Тяжелого песка» заключается в том, что читатель знакомится с героями еще в мирной жизни, видит их веселыми, счастливыми, свободными людьми, со своими радостями, горестями, проблемами, успевает полюбить этих людей. Тем большее впечатление производят на него их страшная судьба и гибель. Это первое. Второе — роман о любви. Вечная тема. И третье — наверное, неплохо написан. (Смеется.) Ван Гроссен поднимает бокал в честь Рыбакова…
В самолете на Москву мы вдруг подумали, что датчане не случайно пригласили нас в Копенгаген. Издатель, опасаясь подвести Рыбакова, не хотел говорить с ним о романе по телефону, не хотел действовать через посредников. Он хотел обсудить эту тему с Рыбаковым с глазу на глаз. Благородно. В то же время Толя мне говорит: «Пошла охота на книгу». Соглашаюсь с ним.
В Москве нас встречает шофер Коля. Лицо печальное. И мы сразу понимаем: что-то случилось.
— Ну что, Коля, что, не тяни, говори!
— Василий Михайлович, то есть Сухаревич, в больнице. У него инсульт.
Обычно, когда мы куда-то уезжали, Сухаревич жил у нас в Переделкино. Перед нашим отъездом рассказал нам новости: «Очень славно посидели у Сахнина, выпивали, расписали пульку». — «Много пьешь, — предупредил его Толя. — Смотри!» — «Все будет хорошо», — говорит Сухаревич.
Но тут ему понадобилось на несколько дней уехать в Москву. Ночью ему стало плохо, однако утром он встал, схватил такси, поехал в поликлинику. Скромный человек был, не хотел лишний раз вызывать врача на дом.
Мы приехали с аэродрома. Толя туг же звонит Наташе, дочке Сухаревича, узнает адрес больницы и мчится туда. Вася посмотрел на него, сделал движение пальцами, как будто сдает карты.
Поднять его не смогли. Умер. Для нас это был большой удар.
Через несколько дней похороны в крематории Донского монастыря. Много народу. Толя стоит у гроба. Молчит. Спазм сжимает горло, никак не может начать говорить. «Дать нитроглицерин?» — спрашиваю его. Отмахивается.
«Я знал Сухаревича и дружил с ним почти пятьдесят лет, — говорит он. — Василий Сухаревич всегда оставался человеком высокой порядочности, кристальной честности, бескорыстия, был верен своим друзьям и близким. На него можно было положиться, ему можно было доверять…
