Он был личностью: добрый, милосердный, может, даже чуть сентиментальный, но очень благожелательный к людям, снисходительный к их слабостям и всегда восхищавшийся и гордый их достижениями. Он был поразительно артистичен. Не только в смысле заложенных в нем актерских способностей, он был артистичен в своих поступках, в своем блестящем остроумии. Его шутки, его острые словечки и меткие характеристики расходились по всей Москве, хотя и не все знали их автора. А как он читал стихи! Он был артистичен во всем, даже когда готовил свои знаменитые борщи.
Он никому не завидовал, никого не старался опередить, был незлобив, незлопамятен, терпим, довольствовался тем малым, что имел, и потому был мудрее многих из нас».
Замолкает… Не может говорить, дает знак рукой выступать следующему… Панихида заканчивается. Толя наклоняется над гробом.
«Прощай, Вася! Прощай, мой старый, верный и неповторимый друг! Никогда я не думал, что переживу тебя!»
Горе, горе… Хорошо, что в Переделкино Липкин и Лиснянская — это как-то успокаивает Толю. Гуляем вечерами. Липкин подарил нам свою книжку «Воля», изданную «Ардисом» и составленную Бродским из его стихов и поэм. Наконец мы прочитали его знаменитые поэмы «Нестор и Сария» и «Техник-интендант», о которых нам взахлеб рассказывал наш общий друг критик Станислав Рассадин. Но и мы запомнили маленькое четверостишие. Подходим к своей калитке и повторяем: «Какая жизнь была, какая жизнь была, когда Володя Бланк пошел ва-банк».
Мой младший внук Тема спрашивает меня: «Ну как твоя рукопись, движется вперед?» — «Что-то застопорилось на одном месте», — жалуюсь ему. «А у Толи так бывало?» — «Конечно, и не один раз». — «И что он делал?» — «Переставал со мной разговаривать». — «Ты шутишь», — смеется Тема. «Он был так погружен в свои мысли, — говорю, — что мог выдавить из себя только „да“ и „нет“. А потом дело шло вперед, и в нашем доме все сразу вставало на свои места — снова шла работа, снова смотрели телевизор, сидя рядом на диване, снова шли гулять, взявшись за руки…» — «Хороший способ, — говорит Тема, улыбаясь, — надо взять на вооружение».
В 2004 году Тема окончил Нью-Йоркский университет и собирается в дальнейшем заниматься теорией сложных систем.
После возвращения из Копенгагена, выверив до конца текст «Детей Арбата», мы завезли рукопись на перепечатку все той же «новомирской» машинистке Софье Ханаановне, а Толя тем временем широко давал читать «Детей Арбата» окружающим.
Забегает Евтушенко.
— Анатолий Наумович, я все время думаю о вашем романе. Я даже свой сценарий забросил. (Сценарий о состарившемся д'Артаньяне, где в фильме его собирается играть сам Евтушенко.) Сделаем так: я вам напишу отзыв о «Детях Арбата» с настоятельным советом роман печатать. Это очень важно, поверьте мне. Когда у меня не хотели издавать «Ягодные места», мне помогли только отзывы. ОНИ с этим считаются. А потом вы возьмете отзывы еще у нескольких человек и отправите с этими письмами роман в ЦК.
— Хорошо, — соглашается Толя, — пиши отзыв, тем более я хочу позвонить Беляеву — надо что-то делать с романом, сколько можно ему еще лежать в столе!..
— Правильно, — одобряет Евтушенко, — звоните Беляеву, но предупреждаю вас, немногие согласятся писать вам письма, это ведь шаг, не угодный правительству. Кто-то и побоится. И мы с вами еще увидим — кто есть кто. У вас есть телефон Беляева? Я вам дам…
Беляев — бывший матрос торгового флота, переброшенный затем на работу в комсомол, ведал к тому времени сектором литературы в ЦК Его преимущество перед другими заключалось в том, что он знал английский язык и считался лингвистом. А над ним стоял некий Шауро, тот в ЦК ведал культурой. Говорили про него, что хорошо играет на балалайке…
Первая встреча с Беляевым состоялась у Толи 23 июля 1983 года. Толя сел за руль, желваки ходят на скулах, ехать ему в ЦК и разговаривать с Беляевым — смерть.
Муторно на душе и у меня, ничего не жду хорошего, не знаю, как убить время. Затеяла стирку — хоть руки будут заняты. Время от времени выскакиваю на дорогу, смотрю, не идет ли зеленый «Жигуленок», нет, не идет. И вдруг наконец появляется из-за угла, открываю ворота, открываю гараж, Толя ставит машину, поднимается на крыльцо. Лицо по-прежнему мрачное.
Как всегда, садится во главе нашего деревянного стола, я пристраиваюсь сбоку. По ритуалу он сразу начинает мне диктовать какой-либо важный разговор, пока тот свеж в памяти.
Но не хочется мне сразу начинать печатать.
— Подожди, — прошу его, — какое у тебя общее впечатление? Знает он о романе или нет?
— Скорее всего, знает. Первая часть, где были Сталин и арест Саши, лежала у Твардовского в «Новом мире», две вторые части лежали у Ананьева в «Октябре», уже там мог кто-то Беляеву стукнуть, не напечатали ведь, побоялись, сослались на ЦК, мол, только там могут решить судьбу романа.
