— Да, да! — продолжает художник, — Но именно это, увы, черновик. Полотно я испортил. Проткнул.
Я смотрю в направлении пальца, коим он тычет в картину. И вижу… Действительно! Сбоку, на уровне уха, дыра.
— Но… ведь можно заклеить? — бросаю в какой-то прострации.
— Так я и заклеил! — кивает пузатый творец, — Но не отдавать же картину такой! Мне пришлось переделать. Но, скажу не без гордости, что второй экземпляр оказался куда лучше первого.
«Куда уж лучше», — смотрю в глаза той, кто весной станет мамой. А, когда живописец отходит, я делаю фото портрета Тамары. Кажется, это одна из коллег предложила идею подарка? И, очевидно, не мне одной!
Портрет Окуневых вышел на славу. Правда, он больше, чем я представляла. Плюс ещё рама, которую мастер избрал на свой вкус.
— Здесь я оставил автограф, — краснея, он тычет в её нижний край, — А вот моя визиточка. Если захотите изобразить портреты, свои, или детские. Любые рисую! Вас, к слову, с натуры могу. Ваше лицо очень чистое, его даже приукрашивать не придётся.
Уж не знаю, вежливость это, или он, правда, меня оценил? Но я благодарно киваю:
— Благодарю вас! Непременно подумаю на этот счёт.
Выйдя на улицу вместе с картиной, я прижимаю к себе полотно. Хотя дружелюбный художник его обернул в целлофан, всё равно я боюсь, мокрый снег просочится. Температура стремительно падает, ближе к нулю. А у меня внутри жар такой, что подмышки вспотели.
Сую Окуне́й в свой багажник, сажусь, достаю телефон. Увеличив последнее фото, долго-долго смотрю на Тамару. Тамаре в лицо! И решаю — послать, не послать? Послать фотографию Леве. Послать Леву вместе с его предложением встретиться. После такого я видеть его не могу!
Прижимаюсь затылком к сидению. Пытаюсь остыть. А с другой стороны, разве он виноват? Ведь художник сказал — это брак. Он оставил его на витрине. И теперь все глазеют. И думают: кто эта женщина? И почему у неё такой грустный взгляд.
Телефон оживает в руках, так, что я его чуть не роняю. Физиономия Ромика вместо Тамары слегка отрезвляет меня.
— Да! — отвечаю.
— Марго! — отзывается он, — Ты уже близко от дома?
— Я…, - мгновение думаю, — Нет, а чего ты хотел?
— Блин! Да я забыл этот хренов костюм из химчистки забрать! Не заедешь? — пытается Ромик задобрить меня, — Я за это посуду помою. Могу даже ужин накрыть.
Я вздыхаю:
— Ты где сейчас?
— Дома, почти. Там, в аптеке была недостача, пришлось к ним поехать, узнать, что к чему.
«Ну, да! Как же, в аптеке», — смеюсь про себя. Почему я не верю ему? Никогда. Даже если не врёт, даже если он честен, не верю! И охота поехать к Левону. Назло. Несмотря ни на что. Просто взять, отказать и поехать к Левону! И пусть Ромик ждёт свой костюм.
— Хорошо, — я вздыхаю, — Сбрось адрес, заеду.
— Маргоша, — бросает, — Целую и жду.
[1]საყვარელი, [saq'vareli] — в переводе с грузинского значит, любимая.
Юбилей отмечаем не где-нибудь, а в «Метрополе». Красиво жить не запретишь! Впрочем, у четы Окуневых, денег как грязи. Я полагаю, что знаю не всё о доходах их маленькой дружной семейки. Фармацевтика — прибыльный бизнес! Делай мел, выдавай за лекарства. Хотя, стоит заметить, что качество медикаментов, производимых «Ленфарм», отличается в лучшую сторону. Но я полагаю, преступные схемы имеют место присутствовать там.
Окунев, к слову, очень гордится своей генеалогией. Его прадед был чистокровным евреем. Его принадлежность к еврейской общине указана в метриках. После второй мировой он женился на русской. Община распалась, в силу понятных причин, а прадед был сослан в Сибирь. Там и сгинул.
Что касается предков с другой стороны, те были суровыми горцами. Вот как раз в Дагестан мы и ездили к ним. К другу Ромика, к тётке его, по отцу. Та носит платок, доверяет Аллаху и молится мужу. А, может быть, наоборот? Помню, как я поражалась тому, как зависимы местные женщины. Правда, мы жили в ауле, в горах. Красота местных гор поражала! Как поражали и местные нравы.
Ромка меня отругал, когда я однажды сняла кофту с плеч. Мужчины, поодаль курившие, так и застыли.
Ромик накинул мне кофту на плечи.
— Мало того, что у тебя светлые волосы! — запутался пальцами в них.
— Я не буду платок надевать, — прошептала.
— Не смотри им в глаза, и не вздумай им лыбиться, ясно? — он так крепко держал меня, что синяки оставались на коже.
Потом он признался, что дико боялся, вдруг меня украдут, спрячут где-нибудь, вынудят стать мусульманкой. А я умилялась тому, как он любит меня…
Так что Ромик гордится своим «разнокровьем». Я тоже горжусь! Доподлинно знаю, что прадед — поляк. Другой был румыном, от него у меня «колдовская» способность смотреть. Бабуля — казачка, лихая, горячая женщина! Другая, по матери — русская. Но тоже «элитных» кровей. Так что, моя семья может дать фору сватам. Только вот внуки похожи на Ромку…
Севка — так вылитый папа! Даже обидно, что на меня он почти не похож. Да и Сонечкин нос весь в отца. Всё боялась, что в подростковом возрасте из-за этого носика у неё буду комплексы. Даже решила твёрдо, что сделаем ей ринопластику, если попросит. Но Сонька не просит. Она себя любит такой!